Глава двадцать вторая: Санни

Следующие два дня сливаются в бесконечную череду бутиков, ресторанов и фальшивых улыбок. Кирилл изображает завидного жениха — размахивает своим пластиком, как будто взял в невесты не дочку одного из богатейший людей страны, а выгреб из грязи Золушку.

О том, что он приехал сюда не ради красивой картинки с невестой, а ради каких-то своих мутных дел, догадаться не сложно. Я, может, слишком глупая для того, чтобы понимать глубинную суть вещей, которыми занимается мой отец и Евсеевы, но отличить просто поездку от «поездки для решения вопросов» мне так же легко, как отличить оригинал Луи Виттон — от китайской пали.

Во-первых, он много висит на телефоне.

Еще — он явно на взводе без повода. И дело совсем не в том, что у меня «месячные» — у него тут что-то не клеится. Вчера в ресторане мы должны были быть вдвоем, но Евсееву неожиданно позвонили, он что-то резко ответил — и ушел. Бросив на стол пару крупных купюр. Таким образом, я, наконец-то, нормально поужинала.

Сегодняшний день не становится исключением: он с утра висит на телефоне, и его голос иногда срывается на такой визг, что мне хочется сделать приписку на дверной карточке для горничных: «Нет, мы не режем здесь свиней и никого не убиваем».

А через пару минут влетает в комнату с видом осла, который все время бежал за морковкой на веревочке, но в итоге ее сожрал кто-то другой. Я делаю вид, что листаю журнал и не рискую ни о чем спрашивать — отца такие вопросы обычно раздражают, а еще… ну, мне просто не интересно. Если у него что-то сорвется и мы сегодня же вылетим домой — я буду самым счастливым человеком на свете.

Но, увы, Евсеев сообщает, что сегодня будет целый день занят, чмокает меня в щеку — успеваю вовремя ее подставить, потому что метит он в другое место — и оставляет на попечение своей кредитки. Пользоваться я ею не собираюсь, но делаю вид, что от его щедрости у меня вот-вот выпадет матка и начнет хлопать ему в ладоши.

Когда через полчаса в номере никого — падаю спиной на кровать и тут же хватаю телефон. Утром я украдкой отправила Аггеру еще один вид из окна, после дождя, но проверить, что он ответил, в спокойной остановке возможности уже не было.

Он в ответ прислал фото из окна машины — на залитую солнцем автостраду, с припиской, что у них сегодня плюс тридцать четыре. И через минуту — еще одно фото, сидящего на соседнем сиденье Гарма, со свисающим языком и взглядом убийцы, которому жарко.

Я хихикаю, прижимая телефон к груди.

Мне нравится, что он отвечает на мои глупости.

Нравится, что не нужно придумывать высокоинтеллектуальные темы для разговоров, потому что для меня это было бы сложно.

Я: Куда это вы собрались так рано?

Он прислал это фото еще час назад, так что я не жду что ответит сразу.

Вместо этого начинаю собираться: сарафан, очки, напихиваю в здоровенную пляжную сумку всякую всячину и бутылку с водой. Я люблю Европу за то, что здесь можно легко ходить в одном и том же виде и на пляж, и в бутик премиального бренда — и на тебя не смотрят, как на сорняк.

Кирилл оставил для меня несколько человек охраны, но забил про каршеринг, так что все-таки пришлось воспользоваться его пластиком — чтобы снять себе удобную машину.

Аггер отвечает как раз, когда я брожу по магазинам, особо ни на чем не задерживая взгляд — авеню Де Вардам впечатляет только тех, кто видит то, что здесь продают, только на картинках в журнале. А мне правда не нужна очередная сумка просто как факт.

Я бы все их отдала, даже свою любимую голубую малышку от Диор в эксклюзивной зернистой коже, лишь бы быть рядом с моими доберманами.

D_7.62: У меня сейчас спорт, у Гарма через час — тренировка с кинологом.

Ревность превращает вкус шарика в рожке с мороженным в размокшую туалетную бумагу. Там же будет та красотка с освобожденными сосками — и не будет меня, чтобы присматривать и вовремя дать ей по рукам.

Я: О, у тебя будет свидание с терминаторшей?))))))

Нарочно ставлю много дурацких скобочек, чтобы он не думал, будто меня это беспокоит.

А потом смотрю на это убожество на экране — и хочется поскорее удалить сообщение, но поздно — Аггер уже прочитал и что-то пишет в ответ.

D_7.62: Последний раз я водил женщину на свидание года три назад. Это — не оно. Это просто тренировка пса. Между прочим — твоего пса.

Звучит вроде бы успокаивающе, но я все равно злюсь. Даже если моя маленькая мозговая извилина в состоянии понять, что такие мужчины, как мой Доберман, не оправдываются и не устраивают романтические признания в духе «ты у меня одна, как луна на небе». Боже, слава богу, что он не такой!

Я: Но она же тебе нравится, да?!

Это провокация — хочу, чтобы сказал, что нет.

Хочу чтобы сказал, что ему нравлюсь я.

Но он снова не отвечает — и я задерживаю взгляд на витрине бутика, потому что рядом с разодетым манекеном девушки сидит манекен собаки — и на нем прекрасный белоснежный ошейник с огромной стразированной подвеской в виде бриллианта классической огранки и надписью «Princess». Я моментально на ходу делаю крутой разворот, едва не впечатавшись носом в следующего по пятам охранника, и захожу внутрь. Девушку-консультанта явно впечатляет мой смех, когда прошу показать мне ошейник поближе и верчу в пальцах, воображая своего покрытого шрамами смертоносного красавца — в этом. Кажется, даже розовый ошейник с сердечком выглядит более мужественно, но я ничего не могу с собой поделать — мне он нужен больше, чем любая пара туфель от Джимми.

А заодно представляю лицо Аггера когда он это увидит — и прошу завернуть мне ошейник.

Это единственная покупка, которая действительно приносит мне радость.

Через десять минут я уже сижу в кафе, заказав эспрессо, и распаковываю покупку — кристаллы сверкают на солнце, разбрасывая солнечных зайчиков на триста шестьдесят градусов.

Заглядываю в переписку — в ответ на мое провокационное сообщение Аггер прислал фейспалмящий смайлик. Я капризно поджимаю губы — вот же непробиваемый, ни слова лишнего не вытащить! Но… смотрю на ошейник и быстро пишу:

Я: Купила Гарму подарок. Натуральная кожа. Эксклюзив. Сваровски!

Прикрепляю фото: ошейник лежит на столике рядом с моими солнечными очками. И конечно, мои голые колени попадают в кадр «совершенно случайно».

Ответ Аггера заставляет меня прыснуть в чашку с кофе.

D_7.62: Ты издеваешься? С ним пацаны на площадке перестанут здороваться. Он боец, Санни, а не болонка. Верни это в магазин.

Я: Фу, какой ты скучный, Гестапо! Немного гламура Гарму совсем не помешает)

D_7.62: Он будет носить это только через мой труп, Соска. Розовый ошейник, кстати, я тоже выбросил.

Я закусываю уголок рта, тая от того, что мы обсуждаем Гарма как нашу собаку.

Как будто мы парочка — и он наш, общий.

А еще во мне просыпается дух противоречия и азарт — веселый игривый чертенок, которому до смерти хочется подергать за усы моего строгого злющего Добермана.

Я оглядываюсь — не то, чтобы сильно стесняюсь (мне в принципе плевать на мнение окружающих), но то, что я собираюсь сделать, предназначено только для одних глаз. Голубых, пристальных — и ужасно далеких.

Кожа на ошейнике правда великолепная — мягкая, дорогая. Она приятно касается пальцев, когда расстегиваю пряжку и прикладываю его к своей шее. Затягиваю так, чтобы сидел достаточно близко, хотя он все равно великоват. Прохладная кожа холондит горло и вызывает табун мурашек.

Выбираю ракурс — чуть-чуть приспускаю рукава сарафана, чтобы были видны голые округлые плечи, и ключицы, и этот белый ошейник. Приоткрываю губы, слегка их облизывая, хотя ранка на нижней все-таки слегка портит вид.

Делаю кадр. Еще один. Несколько ракурсов, в одном из которых у меня буквально на лице написано: «Трахни меня!»

И прежде чем отправить — задерживаю палец над кнопкой.

Стесняюсь, боже.

Что он увидит меня такой и… я не знаю, что.

Закрываю глаза, позволяя фоткам улететь к адресату.

Так и сижу с закрытыми глазами — пару минут, кажется, но телефон упрямо не подает признаки жизни.

Сообщения прочитаны — Гестапо молчит.

Я начинаю нервничать — стучу пальцами по столешнице, привлекая внимание официанта, который тут же летит ко мне и чуть ли не пританцовывает от желания убедиться, что с сервисом все в порядке и я всем довольна. Прошу принести мне еще чашку кофе.

Разглядываю экран и набираю полные легкие воздуха, когда вижу в строке под ником Аггера статус: «… печатает».

D_7.62: Сними.

Одно слово.

Да блин, что такое?! Я же просто… ну… прикалываюсь!

Я: Не сниму, пока не скажешь, что не так!

D_7.62: Сними это немедленно, Александра. Это не просьба — это приказ.

Я: Иногда люди используют слово «пожалуйста», сухарь!

Я страшно на него злюсь. Старалась делать эти дурацкие фотки — и на полном ходу снова налетела на того Аггера, который «Я просто обслуживающий персонал, Александра Викторовна».

От обиды хочется разреветься, как в детстве.

Телефон вибрирует без остановки, входящие сообщения сыпятся одно за другим.

Я поджимаю губы и обещаю себе, что устрою ему «веселую жизнь» — не буду их читать, не буду вообще брать телефон. Пусть наслаждается тишиной. Пусть…

Но, конечно, меня хватает ровно на пару минут.

D_7.62: Тебе очень идет эта хуйня, Соска.

D_7.62: Слишком сильно.

D_7.62: Не хочу, чтобы кто-то еще видел тебя в этом.

D_7.62: Бля, я реально ревнивый баран.

Мое предательское сердце останавливается — и тут же бросается в такой дикий галоп, что когда к столику подходит официант с чашкой свежего кофе, я почти не слышу, что он говорит. Вижу только шевелящиеся губы и отвечаю что-то на ломаном французском.

Перечитываю сообщения еще раз.

Трясущими пальцами только со второй попытки справляюсь с пряжкой на ошейнике и возвращаю его в коробку. Фотографирую и отправляю Аггеру с припиской: «Все, спрятала».

D_7.62: Прости, если перегнул.

Я: Прощу если ответишь на один провокационный вопрос.

D_7.62: Ок.

Я: Нравятся девушки в таких… аксессуарах, Гестапо?

Я нарочно использую эту кличку.

Сейчас она кажется максимально актуальной. И щекочет нервные окончания именно там, внизу живота.

D_7.62: Нравишься ты в этом аксессуаре, Соска.

D_7.62: Но я бы выбрал черный, широкий и жесткий.

D_7.62: Достаточный ответ на твой провокационный вопрос?

Да ты издеваешься, Доберман?! Хочешь снова спрыгнуть, когда я тебя еле-еле вот сюда вытащила?!

Перечитываю его сообщения — «черный… жесткий».

Колени трутся друг об друга, когда картинки в голове становятся слишком горячими.

Настолько обжигающими, что расстояние между нами ощущается как пытка.

Я хочу его рядом. Прямо сейчас.

Боже…

Пальцы дрожат, когда набираюсь смелости чтобы спросить:

Я: О чем думаешь? Без цензуры!

D_7.62: Думаю, что в ошейнике ты выглядишь слишком приглашающе.

Я: Для чего?

D_7.62: А ты не слишком маленькая для таких вещей, Соска?)

Я: Мой взрослый Доберман застеснялся сказать женщине, что она выглядит сексуально в собачьем ошейнике?)

D_7.62: Думаешь, я бы переспрашивал, если бы собирался сказать такую ванильную хуйню?

Я сглатываю — ошейника на мне уже нет, но в том месте, где он касался кожи, до сих пор ощущается шершавость. И как будто невидимые пальцы затягивают его чуть сильнее, на одно деление.

D_7.62: Ты выглядишь, как приглашение взять тебя за ошейник, Соска, и заставить слушаться.

D_7.62: Нагнуть раком, если будешь плохой и непослушной сучкой.

D_7.62: Или пристегнуть — и вылизать, если будешь послушной.

D_7.62: Поставить на колени — и держать за эту белую гламурную хуйню, чтобы правильно отсасывала.

Мамочки…

Вселенная, дай мне крылья, ну пожалуйста, жалко тебе, что ли?!

Я прикладываю пальцы к шее, чувствуя, как в шейной артерии сумасшедше сильно бьется пульс. Спотыкаясь об каждое написанное слово, которое я читаю и перечитываю, потому что это… боже…

Я: У меня, кажется, сейчас случиться оргазм просто от того, что я слишком сильно сжала колени…

D_7.62: Только от этого?)

Я: А когда я вернусь — ты снова сделаешь вид, что я слишком маленькая, а ты — слишком деловой?

D_7.62: Когда ты вернешься, Соска, я тебя выебу:)

Хорошо, что в эту минуту я не успеваю донести чашку и мой рот совершенно свободен для громкого вздоха и беззвучного: «да да, пожалуйста, да-а-а-а-а…!» — именно так мое тело реагирует на аггерское обещание.

Я: Ты этот смайлик в конце нарочно поставил?

D_7.62: Именно.

К сожалению, нашу горячую переписку прерывает звонок Кирилла — он радостно сообщает, что закончил с делами пораньше и готов меня подхватить. Где я, не спрашивает — очевидно, о каждом моем шаге ему докладывает кто-то из охранников. Я делаю глубокий вдох, уговаривая себя держать лицо. Чем меньше у Кирилла будет поводов беситься — тем лучше. Я здесь одна, мой Доберман ему руки не поломает, если Евсеев начнет их распускать. И что-то мне подсказывает, что он не побоится разрешить себе все, раз теперь я его официальная невеста.

Поэтому остаток дня я изображаю восторженную дуру — хожу за Евсеевым, подыгрываю его пафосному настроению. Наверное, те дела, ради которых он сюда примчался, идут хорошо, потому что Кирилл сверкает, как «пятка» новеньких «Лабутенов». В таком состоянии мне даже почти не нужно сильно стараться — улыбка, пара слов, какой он молодец, и этого достаточно.

В перерывах, когда нахожу свободную минуту, пишу Аггеру — он понимает, что сейчас болтать с ним не получается, поэтому мы просто обмениваемся короткими сообщениями, больше для того, чтобы зафиксировать, что я в порядке. Иногда он спрашивает, в курсе ли я, с кем встречается Евсеев, видела ли их лица, я честно говорю, что видела только тех, что были на ужине, что они в доме моего отца точно никогда не бывали.

Позже, вечером, когда Евсеев тащит меня на какую-то закрытую вечеринку на вилле, где так много алкоголя, что можно опьянеть просто от концентрации его запаха в воздухе, нахожу момент, когда можно уединиться на диванчике. Краем глаза замечаю в толпе знакомую кислую физиономию — точнее, рефлекторно реагирую на сверлящий меня взгляд. Вижу ту певичку. Она смотрит на меня, как на врага народа, а мне, клянусь, хочется подбежать к ней, вручить евсеевский «пластик» и попросить ни в чем себе не отказывать — и держать Кирилла хоть за яйца, хоть за что, но главное — подальше от меня.

Но, в конце концов, с ней или нет, Кирилл ненадолго исчезает, и я с облегчением разблокирую телефон и скидываю ему пару сделанных селфи. На мне — простое длинное платье а ля «ночнушка», но с заоблачным ценником. Если бы у меня грудь была хотя бы на размер больше — наверное, оно смотрелось бы эффектнее, но я все равно отправляю Аггеру ракурс, как есть. Он ведь все равно видел меня голой и ему, как будто… все понравилось, да?

Я: Я знаю, что ты не любишь мои себяшки, но терпи!

D_7.62: Я люблю твои себяшки, Соска. Красивое платье, но содержимое лучше.

Ничего не могу поделать — даже на его очень скупые мужские комплименты реагирую острым горячим румянцем.

Я: До сих пор помнишь как выглядит «содержимое»?

Я была бы не я, если бы не спровоцировала. Что поделать — надо же хоть чем-то подкармливать мое разбушевавшееся желание с ним потрахаться?

D_7.62: Помню отлично.

Я: Ну ладно…

Я: А то я почти собиралась сделать тебе что-то в стиле «ню»…)

Я тоже умею вставлять эти скобочки так, чтобы выглядело как смазанная сладким ядом шпилька.

Он несколько минут ничего не отвечает.

Я пригубливаю шампанское, осматриваюсь — замечаю Евсеева в компании певички — и мысленно закатываю глаза. Хорошо, что он хотя бы не шифруется, и мне не придется изображать сцену ревности.

D_7.62: Сделаешь?

Сглатываю, читая одно единственное слово, гудящее в моей голове его голосом — как тогда, в машине, низко и хрипло. Он мог бы трахнуть меня словами — такой у него сексуальный голос.

Прикидываю, что могу сделать прямо сейчас — понятно, что раздеваться в туалете на вечеринке, куда может в любой момент кто-то вломиться, не вариант. Но… сейчас до меня никому нет дела, кроме разве что охранников, чьи противные взгляды я ощущаю, как дешевый пластырь. Поэтому, осмотрев содержимое кофейного столика, беру с подноса клубнику — она просто огромная — и смыкаю на ней губы, именно так чтобы это выглядело максимально провокационно.

Отправляю.

Краснею, потому что мой Доберман просто балует меня своим вниманием — читает почти сразу. Надеюсь, это потому что он правда скучает.

D_7.62: Пиздец.

Я: Только не говори, что у тебя аллергия на клубнику.

D_7.62: Ага, Соска. Отек. Сейчас. В трусах.

С хрустом откусываю сразу половину ягоды, глотаю сладкий сок, пытаясь как-то справиться с желанием улыбаться и стонать одновременно.

Набираюсь смелости попросить у него показать мне… хм-м… «отек», но не успеваю, потому что экран неожиданно перекрывает упавшая тень. Я успеваю нажать на кнопку выключения исключительно рефлекторно, задираю голову.

— Мы уходим, — шипит стоящий надо мной Кирилл и нервно трясет рукой, которую я, видимо, должна взять.

Но я не беру.

Не задаю никаких вопросов, поднимаюсь.

Чувствую затылком визгливый взгляд — певички, да

Господи, ты такая дура, что даже нормально его обработать не можешь или в чем дело?!

На всякий случай никаких вопросов не задаю, да мне и не интересно.

В машине Евсеев так громко сопит, что приходится сцепить зубы, чтобы не попросить его задохнуться и не раздражать меня этими звуками.

— У тебя еще эти… дни? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю молниеносно. — И я на таблетках…

Он раздраженно машет рукой.

Я отворачиваюсь к окну, счесываю с губы остатки прозрачного блеска и вкус клубничного сока.

И вдруг понимаю — четко, ясно, кристально.

Я не хочу так дальше жить. Потому что… что? Евсеев не дурак, он знает, что женские месячные не идут вечно. Он хочет секса со мной — не от любви, разумеется, а просто — почему нет? Я же его целая невеста. А я не дам себя и пальцем тронуть, потому что мое тело принадлежит Доберману, даже если… прав он не заявлял, но хочет же?

Что я могу делать? Я хорошо знаю английский, могу переводить, разговаривать на уровне носителя. Правда, таких как я — вагон и маленькая тележка, но я знаю все бренды, могу, наверное, работать в каком-то магазине.

Господи, почему я ничерта не слушала на лекциях? Может быть, хотя бы что-то понимала в проклятой экономике.

Когда приезжаем в гостиницу, хватаю халат, косметичку и несусь в ванную со словами: «Нужно немножко расслабиться!», Кирилл не проявил желания пойти следом. Запираюсь внутри, на всякий случай проверяю дважды, не проворачивается ли ручка, и откручиваю воду. Сдираю с себя платье — оно стало липким после взгляда Евсеева — заворачиваюсь в свежий шелковый халат, сажусь на тумбу, упирая пятки в банкетку.

Читаю нашу с Аггером переписку.

D_7.62: Все хорошо?

Я: Да, не могла писать — пришлось вернуться в гостиницу.

Я никогда не упоминаю существование Кирилла, но Аггер, конечно, и так все прекрасно понимает.

Ловлю себя в отражении — снова кусаю палец. В последнее время это стало навязчивой привычкой.

Я: Мачеха сказала, еще перед отлетом, что отец сказал, чтобы ты искал себе новое место.

Я: Это правда?

Он не отвечает пару минут, хотя сообщение прочитал.

Значит, правда — через минуту от подтверждает это коротким «да».

У меня в груди болит — так остро, как будто сердце лопнет сейчас.

Я знаю, что между нами ничего не было. Вообще ничего такого, кроме запредельно острого флирта, озвученного друг другу желания и одного единственного, самого прекрасного в моей жизни поцелуя.

Я не хочу писать ему, что люблю — не потому, что не уверена.

Уверена.

Железобетонно, окончательно!

Просто хочу сказать ему в глаза, даже если ничего не скажет в ответ, но лучше бы, конечно, сказал.

Так что сейчас я скажу то, что можно сказать — электронными словами через тысячи километров.

Я: Я без тебя умру, Сашка.

Называю его так впервые, а в голове — часто стучит.

И быстро, пока ничего не начал писать в ответ, продолжаю, дрожащими пальцами:

Я: Я не хочу с ним быть!

Я: Мне плевать на все, я могу и в магазине работать! Ну перереву как-то хуевый маникюр!

Я: Только… на краю света чтобы, подальше от них всех.

Написать «Только лишь бы с тобой» все равно не хватает смелости.

D_7.62: Давай поговорим об этом, когда вернешься.

D_7.62: Хорошо? Серьезно поговорим.

Я знаю, что он старше — на целых десять лет умнее, осознаннее и явно давным-давно не смотрит на мир через розовые очки. Понимаю, почему он говорит то, что говорит.

Но… все равно больно.

D_7.62: Сашка? Серьезно?)

Я: Серьезно!)

Улыбаюсь, подтирая мокрый нос краем халата.

D_7.62: Мне без тебя тут хуево… Сашка.

Я: Сильно?

D_7.62: Ага.