Глава двадцать третья: Аггер

Не то, чтобы я испытывал какую-то особенную привязанность к своему жилью, но мне в принципе всегда нравилось моя квартира, даже если время, которое я в ней провожу — это, в основном, передержка самого себя между заданиями.

Здесь просто все мое, даже если эти вещи легко поместятся в одну спортивную сумку.

В нашем деле это не особенность, а необходимость. Нужно всегда быть на низком старте, нужно уметь исчезнуть с радаров так быстро, что тебя потеряет даже вездесущее мироздание. Хотя в нашей профессии это считается не самым добрым знаком, мягко говоря — если уже оторвался от корней, то можешь начинать коллекционировать чужие имена и забывать свое собственное.

Чтобы перебить дурные мысли, занимаю голову тем, что нужно хватать в первое очередь, если прямо сейчас придет указание раствориться в толпе. На ум приходит только ноут, наушники, универсальная подзарядка, мини-терминал, что-то из тряпок, буквально на раз. Документы. Все, товарищ полковник, я готов.

А потом вспоминаю Санни и бесконечные чемоданы, которые все выносили и выносили — и хочется одновременно улыбнуться и выматериться.

Я сижу на полу, привалившись спиной к холодной стене. В одной руке — кружка с черным, как деготь, кофе, который я сварил минут сорок назад. В другой — телефон.

Экран светится в полумраке комнаты.

«Я без тебя умру, Сашка».

Я перечитываю это сообщение, наверное, в сотый раз с того момента, как она его прислала. Пять слов. Коротких, бьющих наотмашь, пробивающих ребра и грудину метафорически, но ощущается, как будто «поймал» пулю из дробовика и не спас даже кевлар.

«Сашка».

Никто меня так не называл со времен, когда я еще верил в справедливый мир и носил форму с погонами, не замаранными кровью. Из тех времен, когда я еще не был «Немцем» и задерживал палец на спусковом крючке, когда понимал, что придется убить.

Я даже на «Сашу» откликаюсь с трудом, но для мелкой, капризной, избалованной девочки в бриллиантах, я — Сашка.

Блядь.

Блокирую экран и откидываю голову на стену, прикрывая глаза. Но это не спасает — наоборот, становится только хуже, потому что сейчас слова заменяются картинками, которые моя дрессированная память помнит в малейших деталях.

Санни в белоснежном ошейнике.

Когда фотография загрузилась, я сидел в машине, ждал, когда светофор сменится на «зеленый». И… чуть не въехал в бампер стоящего впереди «Лексуса», потому что мозг просто коротнуло.

Она думала, что это смешно. Наверное, просто веселилась, провоцировала на какую-то ванильную херню? Я не знаю, потому что иногда ее мозг даже для меня — мина, которую невозможно обезвредить, потому что проводки все время время меняют цвет. Я помню только, что смотрел на ее тонкую белую кожу, перетянутую ремнем, на приоткрытые влажные губы и все, что мне хотелось — купить билет на ближайший рейс, найти ее, намотать этот самый ошейник на кулак и трахать Соску до тех пор, пока она не начнет молить о передышке. И после этого — трахнуть еще разок.

Пытаюсь успокоиться, переключить воображение на что-то другое, но «что-то другое» — это зажатая между ее губ клубника, красный сок на белых зубах. Фотка, которая воскресила в моей памяти вкус ее рта и языка.

Твою мать.

Мой член моментально превращается в стальную арматуру и до боли натягивает джинсы. После того траха пальцами, я вообще в таком состоянии перманентно, мощная пульсирующая эрекция почти не отпускает. Начинаю чувствовать себя озабоченным подростком.

Тихий скулеж Гарма выводит меня из транса.

Пес подходит. Падает рядом и кладет тяжелую морду мне на бедро, глядя своими желтыми, полными мировой скорби глазами.

— Знаю, брат, — треплю его по жесткой шерсти на загривке, — я тоже скучаю.

Гарм без нее тоскует. Первые сутки вообще отказывался жрать, ходил по пустой квартире, обнюхивал углы, искал ее запах — сладкий, ванильно-сливочный, от которого у меня тоже крыша моментально едет. Когда понял, что Санни нет — лег у входной двери и начал ждать, дергаясь на каждый звук. Пришлось вытащить его на жесткую трехчасовую тренировку на полигон, чтобы просто вымотался и уснул.

Жаль, что со мной так же не получается — ни зал, ни бассейн, ни-ху-я не работает, я думаю о ней постоянно, хочу и почти никак не могу контролировать этот процесс.

Я отпиваю почти полностью остывший кофе и силой выдергиваю себя из этого ванильного болота в рациональные мысли о насущных проблемах.

Что-то происходит за кулисами спектакля под названием помолвка.

Волков последнее время часто на связи. Как будто проверят, насколько быстро я откликаюсь. Не просто так, разумеется, но как-то обозначать свое понимание я пока не собираюсь. Продолжаю отыгрывать роль солдафона, который, после напоминания о долге вернулся в строй.

Евсеев, конечно, повез Санни, чтобы это выгляделою как логичная и закономерная причина — куда же еще этот розовощекий олигарх может повезти свою невесту, как не в Ниццу. И хоть в целом я понимаю, что Соска не даст ему и пальцем себя тронуть… мысль о том, что он просто находится с ней в одном номере и в любой момент может протянуть к моей девочке свои грабли, падает на меня кровавым туманом.

Нам с Соской, конечно, нужно очень серьезно поговорить, потому что одного ее «я с ними жить не буду и я на все согласна» мне нихуя не достаточно. Не потому что она ляпает это не подумав — тут как раз я испытываю… как это говорится? «Надежду на оптимизм», блядь. Просто она вряд ли понимает, что прежде чем она окажется в той жизни, которая про работу на кассе и короткие ногти, придется пройти через много всякой хуйни.

Но, если у меня будет ее железобетонное «да»…

Я не отдам ее никому: пошлю нахуй Захарова, пойду против приказов Волкова, сожгу все мосты. Вот так просто.

Только, чтобы забрать дочь олигарха и невесту человека, который крутит теневыми схемами на уровне государства, одной пушки мало. Нужен план. И нужен выход — чистый, слепой коридор, о котором не узнают ни пограничники, ни теневики, ни мои кураторы из «управления».

Поэтому, у меня сегодня встреча с людьми, с которыми большинство предпочитали бы не встречаться.

Я быстро ополаскиваю чашку, переодеваюсь, проверяю ствол и прячу его в кобуру.

— Остаешься за старшего, — говорю Гарму, указывая на лежанку возле двери. Пес послушно кладет морду на лапы, провожая меня взглядом и немым вопросом, когда же уже я вернусь с ней.

Через сорок минут паркую свой «Фольксваген» возле неприметного гаражного кооператива на окраине Дарницкого, обустроенного ржавыми металлическими боксами с покосившимися крышами, и наполненного запахом жженой резины и сварки.

На первый взгляд — ничего неприметного, смахивает на декорацию к сериалам про братков и криминал девяностых. Только, если присмотреться (если знать куда смотреть), то перед одним из двойных кирпичных боксов, в самом тупике, асфальт идеально ровный. И вместо камер видеонаблюдения висят не китайские муляжи, а направленные микрообъективы с датчиками движения и ночным видением.

А рядом с воротами, небрежно присыпанными пылью, припаркованы матово-черный «Ауди RS7» и свежий «Крузак» — тачки стоимостью под двести косарей зелени каждая.

На ум приходит что-то про бриллианты в навозе.

Глушу мотор и выхожу, закуривая на ходу.

Железная дверь с лязгом приоткрывается еще до того, как я успеваю постучать — камеры меня уже срисовали.

Внутри бокса просторно, светло и стерильно, как в комнате для допросов ВИП-персон (да, это ирония). Никакого мазута на полу, на подъемнике висит разобранный до винтика двигатель от «Порше», а за металлическим верстаком сидят двое.

— О, какие люди, — тянет Студент, не отрываясь от протирки какой-то детали. Студенту под сорок, у него седина на висках и шрам, пересекающий левую бровь. Свое прозвище он получил еще в учебке, за привычку везде таскать с собой книгу. — Немец. И даже живой.

— Да этого хер убьешь, — посмеивается Батя. Он огромный, бородатый мужик, похожий на медведя-шатуна. Мы вытаскивали друг друга из такого дерьма, о котором не принято писать в мемуарах.

Он до сих пор любит рассказывать, что я спас ему жизнь, а я до сих пор не люблю вспоминать подробности, потому что тогда всерьез первый раз вспомнил про Бога и что не знаю Отче наш, потому что думал — все, точно не вылезем.

Я знаю, что он сделает еще до того, как Батя тянется в какой-то неприметный ящик и вытаскивает оттуда флягу и несколько металлических кружек. Одна армейская, с набитым номером и гербом.

Подхожу, пожимаю обоим руки — жестко, сцепив предплечья.

Свои, сволочи.

Сейчас оба официально «в запасе». Неофициально — решают вопросы, которые государству решать не с руки, а бандитам — не по зубам. Логистика, документы, исчезновения — как говорится, «поэтому я здесь».

— Какими судьбами? — Батя пододвигает кружку в мою сторону. Внутри отличный односолодовый виски — я за рулем, так что делаю один небольшой глоток. — Думал, ты совсем одомашнился на вольных хлебах. Ходишь в костюме, открываешь двери перед ВИП-ными жопами.

Они, конечно, в курсе, где я и что — мир может и большой, но «тусовка», в которой мы варимся, у нас одна на всех.

— Работа такая. — Макаю губы в вискарь еще раз — классный, зараза, прочищает в башке. — Рад вас видеть, мужики.

— И мы тебя, брат. — Студент откладывает ветошь, начиная сверлить меня цепким взглядом профи. — Но ты ж не вискарь пить пришел? Что случилось?

Я достаю сигарету, Батя молча подкуривает от какой-то похожей на горелку зажигалки.

— Случилась хуйня. Личная.

Оба переглядываются. Слово «личное» в нашем лексиконе означает, что за спиной этой проблемы нет прикрытия, нет конторы. И ресурсов государства — тоже. Только ты и твои проблемы. И последствия тоже только твои.

— Мне нужен коридор, — говорю я ровно, глядя на тлеющий огонек сигареты. — Слепой. Землей или по воде — неважно. Главное, чтобы без цифрового следа. И чтобы на том конце встречали правильные люди с правильными бумагами. Европа будет идеально.

В гараже повисает тишина, разреженная тихим гулом вентиляции.

Батя залпом допивает виски, опускает кружку на верстак почти без единого звука. Студент опирается локтями на стол, сцепив пальцы в замок.

— Границы сейчас закрыты наглухо, Саня. — В его голосе — ноль иронии, только сухая констатация факта без эмоций. — Ты же знаешь ситуацию. Контрразведка шмонает все щели. Таможня, погранцы, лесники — все под колпаком. Чтобы вытащить человека без следа, нужно поднимать связи, которые обычно берегут на случай ядерной войны.

— Я знаю цену, — отвечаю не моргнув глазом. У меня есть сбережения. Деньги, заработанные кровью, которые я не тратил, потому что мне не на что было их тратить — одинокому мужику без женщины, семьи и с перспективой не выйти живым со следующего задания, нихуя не нужно. Когда прикинул сколько в заначке, стало спокойнее — можно купить небольшую страну в Африке. Можно вытащить мою Соску.

— Дело не только в бабках, Немец, — Батя хмурится. — Кого тащить-то нужно? Ты в каком-то говне засветился? Тебя ищут?

— Нет. Меня не ищут. Пока. — Я делаю паузу. Затягиваюсь глубоко, наполняя легкие едким дымом. — Мне нужны два чистых паспорта. Идеально чистых, с правильной историей.

Снова пауза, на этот раз — длиннее, напряженнее.

В глазах Студента проскакивает искра понимания — он всегда был умным, за его золотую голову бабла обещали больше, чем за всяких там диктаторов. Он складывает два и два со скоростью компьютера: моя работа в «эскорте» у дочурки криминального олигарха и внезапная просьба о двух паспортах.

— Еб твою мать, Саня… — выдыхает Батя, до которого тоже доходит, пусть и с небольшим опозданием. — Реально? Блядь. Ты ебу дал?

— Я в своем уме.

— А второй паспорт, я так понимаю, для симпатичной девки? — Студент невесело улыбается, одними глазами.

Я молчу, но мое молчание красноречивее любых слов.

— Немец, ты во что, блядь, вписываешься? — Батя подается вперед, опираясь на стол огромными ручищами. — В курсе, кому собираешься перейти дорогу?

— В курсе. — Пожимаю плечами. — Собираюсь и перейду. Если поможете. Если нет — ну, значит, буду искать другой вариант.

— Вас будут искать. Везде. Вообще все. Наши — особенно.

— Пусть ищут. Если будут правильные бумаги и мы уйдем тихо — не найдут.

Студент стреляет у меня сигарету, закуривает. Долго и пристально меня разглядывает, словно пытается найти в моих глазах признаки помешательства.

— Баба, значит, — констатирует с легкой, совсем не злой усмешкой. — Слушай, бля, я про тебя бы такое в жизни не подумал. Ты ж тупо бессердечная сука. Что такое? Ледяная машина сломалась?

— Модернизировалась. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Я не прошу воевать за меня. Я прошу помочь и готов за все заплатить. По двойному, по тройному — как надо. И если меня возьмут за жопу — вы меня не знаете. Я просто пришел, чтобы купить услугу.

— Ой, блядь, — Батя отмахивается — он не любит, когда забывают, что он ничего не забывает. А себя он считает моим должником.

— Обмозговать надо, — подхватывает Студент.

Я знаю, что они не откажут. Мы делили один сухпаек в окопах под минометным обстрелом, мы вытаскивали раненых под огнем. Такие вещи не стираются из памяти. Они понимают, что если я пришел с такой просьбой, значит, другого выхода нет. Значит, дело — труба.

— С Европой сложно, — наконец говорит Студент, стряхивая пепел на бетонный пол. — Камер там много, если заруба будет серьезная — подключат разных крыс в западной спецуре, те тоже за бабки неплохо так раскорячиваются.

— Латинская Америка понадежнее будет, — говорит Батя, хотя все это — не совсем его профиль.

— Вот-вот, Аргентина, Чили, что-то типа того. Раствориться там легче.

Я прикидываю перспективу — мою маленькую гламурную Соску в стране наркокартелей?

Да ну нахуй.

— Не вариант, — понимаю, что хочу слишком много, но если бы речь шла только обо мне — вообще срать, я в пещере жить могу в лесу хоть год, пока шумиха уляжется. — Скандинавия?

Там же дохуя всяких островков и маленьких поселков которые даже на карту не нанесены.

Студент что-то прикидывает, берет еще одну сигарету, тянет.

— Можно, Саня, только все равно уходить через латину. И стоить будет космос.

— Без вопросов.

— На когда? — деловито спрашивает Батя, доставая из кармана кнопочный, не смарт-телефон без симки.

— Точной даты пока нет. Пара недель на подготовку, думаю, потолок. Я дам отмашку.

— Понял. — Студент кивает. — Пощупаю тебе коридор через Румынию. Есть там пара «окон» в горах. Но придется выходить пешком, Немец. Километров тридцать по «зеленке». Твоя… гм-м-м… спутница — выдержит?

Вспоминаю Санни в туфлях на безразмерных шпильках. Кручу в башке, что она даже в «гелик» без моей помощи вскарабкивается с трудом. А потом — как послушно выполняет все, что я говорю, как ровно держит спину и не плачет, не растекается в сопли, а только грызет ноготь.

Моя Соска сильная.

— Выдержит, — говорю без тени сомнения в голосе. — Где не выдержит — на руках понесу.

— Проняло тебя, — хмыкает Батя. Так, по-отечески, с пониманием.

Я просто дергаю плечом — что тут еще сказать?

«Проняло» — это еще мягко сказано, но пусть будет так.

Мы допиваем виски, обговаривая всякие технические детали: каналы связи, сигналы, чтобы не палиться, условные варианты на случай, если все пойдет по пизде. Никаких имен, никаких фамилий. Я оставляю на верстаке пачку наличных — задаток за начало работы — и направляюсь к выходу.

— Саня, — окликает меня Батя у самых дверей. Я оборачиваюсь — этот медведь смотрит на меня серьезно и тяжело. — Ты же помнишь правила?

— Ушел — значит ушел. — Конечно, я в курсе. Ушел — значит, чужой. Значит, теперь с другой стороны. — Никаких обид.

Дорога домой наполнена тяжелыми тягучими мыслями.

Счетчик включен. Механизм запущен. Даже если никакие даты четко не озвучены, процесс уже идет, и пути назад не предполагает — я же не истеричная баба, чтобы передумывать.

Возвращение в пустую квартиру ощущается не таким болезненным, потому что меня встречает Гарм. Люблю этого пса — и как он приветственно бьет обрубком хвоста по стене, радуясь и заглядывая в руки. Тяну руки к поводку на крючке — и он тут же бросается в ноги, подставляет шею, чтобы пристегнул — не понимаю я людей, которые таких собак отпускают на свободный выгул в людном месте.

— Идем, мужик, — выпускаю его за дверь, — проветрим бошки.

Уже девятый час, на удивление слегка прохладно как для июля, но мне прям в кайф. В моем районе фонарей натыкано на каждом шагу, светло, как днем, так что веду Гарма подальше, на площадку за домами, где можно будет отпустить его погонять и размять лапы. Мячик эта ракета четко сечет даже без света.

В голове все время крутятся шестеренки, перемалывают сегодняшний разговор.

Одно дело — вытащить из-под огня раненого бойца, который знает, как ползти по грязи и жрать землю, чтобы выжить. Совсем другое — тащить за собой привыкшую к шелковым простыням девчонку.

Тридцать километров по зеленке. Через горы, леса, тайные тропы контрабандистов. Ночью. В холоде. С риском нарваться на пограничный патруль с тепловизорами или, что хуже, на шваль, которую по нашему следу могут пустить вообще все кому не лень — Захаров, Евсеевы, застройщики. Ну и моя родная «управа» — запросто.

Как ей все это объяснить? Как сказать: «Соска, короче, про Гуччи придется забыть, потому что твоя новая реальность — рюкзак за спиной, фальшивый паспорт и перспектива чувствовать паранойю до конца жизни»? Она думает, что побег — это прыгнуть в кабриолет, надеть красивые очки и уехать в закат под романтичную музыку. А реальность — это стертые в кровавое мясо ноги, укусы клещей, животный страх и ледяная вода из ручья.

Я знаю, что под всей ее гламурной шелухой — есть стержень. Если я скажу, что надо идти — она пойдет. А если споткнется, не сможет сделать ни шагу — закину ее на плечо и пронесу эти тридцать километров на себе. Вырву ее из этого блядского цирка, даже если придется перегрызть глотку каждому, кто решит меня тормознуть.

Хотя, конечно, будет смешно, если через пару дней она передумает.

Я кривовато усмехаюсь, представляя, как буду переваривать такой финт ушами — и достаю рыкнувший в кармане телефон. Останавливаюсь, чтобы проверить телефон — Гарм тоже замирает, правда, на какой-то шорох в кустах. Разрешаю ему поохотиться, и разворачиваю сообщение от Соски.

Она прислала очередное фото… и, когда я смотрю на него, все стратегические планы и логистика моментально выветриваются из головы, оставляя место только первобытному агрессивному голоду.

Она сделала селфи сверху вниз — на лежанке на пляже, где ее кожу подсвечивает золотистое закатное солнце. На ней купальник — если эти две жалкие черные тесемки, едва прикрывающие соски, можно так назвать. Мокрая кожа блестит как-то совершенно по-особенному охуенно — без той невыносимой штуки, которой она, слава богу, в последнее время перестала пользоваться, а от солнца, влаги и веснушек. Как будто кто-то распылил из пульверизатора золотую пыль. Волосы влажными прядями липнут к шее и плечам.

И ее взгляд…

Да ну блядь!

Соска: Решила искупаться вечером — вода нереально теплая, тебе бы понравилась)

Я стискиваю телефон так, что хрустит чехол. Мой член реагирует мгновенно, тяжело и болезненно наливаясь кровью. Хочется поправить ширинку, но это все равно нихрена не поможет. Мне хочется сказать ей, что она танцует с бенгальскими огнями на пороховой бочке — примерно так это для меня ощущается, потому что каждый раз Соска поднимает градус, а мои нервы, даже закаленные «нулем», все равно имеют небезграничный ресурс прочности.

Мои пальцы сами летают по клавиатуре. Я больше не фильтрую слова, позволяя себе перестать быть ее телохранителем, а остаться нормальным, но пиздец каким голодным до нее мужиком.

Я: Мне нравишься ты, Соска. Замерзла, м?)

Я вижу, что замерзла — ткань так натянута на сосках, что у меня зубы сводит от желания прикусить их прямо так, поверх ткани.

Она читает мгновенно. Статус «печатает» висит пару секунд.

Соска: Боялась, что ты не заметишь)

Вижу, что ненадолго замолкает, а через минуту присылает еще одно фото.

Я стискиваю челюсти. Ах ты, мелкая зараза!

На этот раз она прислала фото без верхней части купальника.

Прикрылась одной рукой, но я все равно вижу очертания розовых ореолов.

Сморщенных.

Просящихся в рот.

Соска: Так лучше?

Кобель во мне воет, что я хочу увидеть ее голую, прямо сейчас.

Мужик — что, блядь, какого хрена она вытворяет такое на общественном пляже?! Даже если там ВИП (ну конечно же, а как иначе?) мне все равно неспокойно. Мало ли всяких долбоёбов ходит.

Я: Соска, так определенно лучше.

Я: Хочу бросить тебя на песок и выебать из тебя все вот эти дурные фокусы.

Я: Марш в номер!

Соска: Ты все-таки ревнивый, Доберман)

Я: Не то слово)

Она ненадолго пропадает, а я зову Гарма и топаю в сторону дома, потому что расхаживать в джинсах с членом, который тупо стоит и ни в какую назад — это прям сомнительное удовольствие.

Ее следующее сообщение настигает меня уже в ванной, где я мою псу лапы и чищу — да, блядь — ему зубы и уши.

На этот раз она присылает фото из номера — в полутьме ванной, прикрывая грудь так, что это выглядит даже соблазнительнее, чем если бы не прикрывала совсем. Вижу в полутьме плоский живот и крохотные полоски полупрозрачного белья.

Соска: Теперь, Доберман, твоя очередь.

Соска: Или слабо?)

Она так по-детски провоцирует. Бросает мне в лицо вызов, думая, что я снова сошлюсь на протокол или отшучусь. Не знает, что у меня тормоза оторвало еще… давно, короче.

Вытираю Гарму лапы и выставляю его за дверь, стараясь игнорировать непонимающий и недовольный взгляд желтых глаз.

Кровь в ушах снова стучит, заглушая давно уже обессиленный голос разума.

Стаскиваю футболку через голову, смотрю на себя в зеркало и выключаю верхний свет, оставляя только подсветку по контуру — так вроде бы лучше.

Телефон перевожу в режим видео, устанавливаю на край раковины, прислонив к массивной банке с жидким мылом. В таком освещении шрамы на смуглой коже выделяются резче. Понятия не имею, понравится ли ей вот так, но в противовес все остальное хотя бы не выглядит, как будто я решил подрочить на камеру, чтобы показать бабушке. Господи, прости меня за такие тупые мысленные шутки. Настраиваю угол. В кадр мое лицо не попадает — только мощный торс, перекатывающийся волной пресса, дорожка темных волос, уходящая вниз, и бедра.

Расстегиваю ремень и металлическую пуговицу на джинсах, чуть спускаю молнию, стягивая плотную ткань ниже, на самые косточки бедер. Из-под грубой джинсы выглядывает белая резинка хлопковых боксеров.

Ткань белья натянута до треска. Под ней выпирает тяжелый, каменный, агрессивный стояк. Очертания члена настолько явные, напряженные, пульсирующие даже сквозь трусы, что скрыть это возбуждение уже невозможно.

Нажимаю кнопку записи. Красный кружок начинает мигать.

Пару секунд я просто стою, тяжело дыша. Мой живот в кадре то немного поднимается, то снова опускается, вычерчивая контуры мышц — ладно, хули там, визуально это красиво. Я надеюсь, что ей понравится. Стараюсь дышать спокойнее, но из рта все равно рвется с тихим голодным хрипом. Потому что конкретно в эту минуту выражение «сперма» ударила в голову — не фигура речи, а буквально мое состояние.

Опускаю ладонь на живот, стараясь придать движению пальцев необходимую скорость. Стараясь не думать, что сбитые костяшки и контуры тонкой сечки шрамов под татухами не слишком портят картинку. Цепляю большим пальцем резинку боксеров и чуть оттягиваю ее, обнажая V-образную мышцу и полоску кожи на лобке.

И потом — пальцы ложатся поверх набухшей ткани прямо на член.

Обхватываю себя. Жестко и сильно. Сжимаю свою эрекцию сквозь хлопок так крепко, что вены на предплечье вздуваются жгутами. Делаю одно медленное, тягучее, откровенно грязное движение рукой вверх и вниз, демонстрируя ей длину и объем.

— Так не слабо, Соска?.. — Голос у меня такой, как будто наглотался битого стекла, но я не фильтрую ни интонацию, ни слова.

Я сжимаю член еще сильнее, чуть подаваясь бедрами вперед, прямо в объектив. Мое дыхание сбивается на стон, затопленный концентрированной похотью. Обычно я не издаю звуков даже в процессе, но сейчас, видимо, передоз желания потрахаться с той, которую не достать и не нагнуть в ближайшее время.

— У меня, блядь, на тебя стоит сутки напролет.

Мои пальцы скользят по напряженной ткани еще раз. Бескомпромиссно. Пошло. Похуй, что на светлой ткани остается маленькое влажное пятно смазки — она из меня сочиться, как из дурного.

Я не знаю, может то, что я собираюсь сказать, не совсем входит в ее влажные фантазии о том, как это должно выглядеть. Возможно, я конкретно где-то перегибаю палку. Возможно, еще хулиард причин, почему кнопку остановку записи нужно нажать уже сейчас или не нажимать ее совсем. Но я не привык рефлексировать, и мой язык развязывается — естественно и логично.

— Хочу тебя, мелкая. Яйца болят — так сильно. — Голос непроизвольно падает ниже, становится опаснее, потому что я как раз одной ногой переступил черту, за которой подыхает мозг и остаются только рефлексы. Если бы она была здесь, рядом, я бы тормознул, чтобы не сделать ей больно просто потому, что вколачивать в нее хуй хочется со скоростью света. Но сейчас она в безопасности — значит, можно оторваться. — Хочу ебать тебя так, чтобы скулила.

Замираю, сжав ладонь в паху до хруста в костяшках.

Член пульсирует от перенапряжения, а я совсем не делаю лучше, вспоминая, как она кусала клубнику и как при этом выглядели ее губы.

Блядь.

Свободной рукой все-таки нажимаю «стоп».

Тридцать секунд видео. Тридцать секунд чистой, неразбавленной мужской агрессии, похоти и обещания, от которого невозможно отмахнуться.

Не пересматриваю и сразу отправляю. Смотрю, как полоска загрузки ползет по экрану, меняя статус с «отправлено» на «доставлено». Только после этого бросаю телефон на стиральную машину, закрываю глаза и упираюсь лбом в холодное зеркало. Цепляюсь пальцами в раковину.

Меня трясет. Тело требует разрядки прямо сейчас, немедленно, но я запрещаю себе даже прикасаться к ширинке.

Стал любителем садо-мазо, Аггер?

Видок у меня в отражении такой, будто собираюсь на войну. Но все равно принимаю решение носить эту боль в себе, как напоминание о том, ради чего я пойду на предательство. Можно просто подрочить — в таком состоянии это займет меньше минуты, но я хочу слить в нее.

Хуй там, и так уже столько терпел.

Я не открываю глаза, хочу сосредоточиться на тишине, но на самом деле пытаюсь представить ее реакцию. Она рассматривает? Ладно, член мой она видела во всей красе, сегодня я просто не хотел совать ей банальный дикпик — я хотел показать ей обещание. Примерно так.

Ты там смотришь, Соска? Губы кусаешь? Промокла? Как сильно?

Спустя пару минут экран загорается. Я с трудом застегиваю ширинку, мочу голову под краном с холодной головой и тру морду ладонями, приводя себя в какое-то подобие человека разумного.

Соска: Ты садист!

Соска: Хочу тебя!!!!!

Соска: Боже-е-е-е… ты порноактер под прикрытием?!!!!

Сначала смеюсь, потом, немного успокоившись, кривлю губы в хищной усмешке.

Я: Я старался, вообще-то)

Соска: Хочу тебя сильно сильно сильно…

Соска: Пососать тебе.

Соска: И сверху на тебе попрыгать.

Ходить в джинсах теперь вообще не вариант.