Глава двадцать четвёртая: Санни

Мы возвращаемся домой на два дня раньше.

Боженька, спасибо тебе за этот подарок — я была вдали от своего Добермана всего пять дней, но эта разлука ощущается так, словно мы расстались в прошлой жизни.

В кресле бизнес-класса уютно и комфортно, я делаю вид, что всеми силами разглядываю плывущие за иллюминатором пухлые белые облака, пока стюардесса с дежурной улыбкой подливает шампанское. Но мои мысли и близко не здесь.

У меня в голове большой экран, перед которым я сижу с полным ртом слюны, в позе Хатико и прокручиваю то видео снова и снова, и снова, так что кажется, выжгла на своей сетчатке каждый пиксель. Я помню каждое движение длинных татуированных пальцев, каждую маленькую черточку выбитых на фалангах странных рун — и то, как эти пальцы сжимали белую ткань боксеров.

Я хочу наплевать на осторожность, достать телефон и смотреть на повторе пока не сойду с ума.

Хочу завалиться в кабину к пилотам и сказать, чтобы заставили самолет лететь быстрее.

Я…

— Санни, ты меня вообще слушаешь? — Голос Кирилла прорывается сквозь гул турбин и шум крови в моих ушах.

Медленно, дав себе время напялить на лицо маску глупой счастливой рыбки, поворачиваю к нему голову.

Евсеев-младший сидит в соседнем кресле, листая что-то в айпаде. Выглядит раздраженным. Вчера вечером ему кто-то позвонил, он побледнел, начал поливать кого-то отборным матом, а потом заявил, что у нас форс-мажор и нам срочно нужно возвращаться домой. А сразу после этого позвонил отец, добив меня новостью о том, что нашему семейству нужно всем комплектом посветить лицами на дне рождения важного министра. Так моя мечта упасть в руки к Доберману, сломала крылья, даже толком не взлетев.

— Да, Кирилл, — слабо киваю, делая глоток шампанского, пытаясь вспомнить, что он там бубнил. Что-то про то, что его семья тоже будет у министра? — Я так рада, что мы появимся вдвоем.

— Постарайся выглядеть поживее, а не как… — Он кривится и тычет взглядом в мой живот — я старалась показывать адское страдание и муки от критических дней, чтобы у него даже мысли не возникало снова попытаться до меня дотронуться.

— Я буду само очарование, и тебя не подведу, — выдаю еще одну заранее заготовленную сериальную фразу.

И все-таки украдкой достаю телефон, воткнув в ухо наушник.

Мое тело ноет от напряжения уже вторые сутки, а низ живота сводит тягучей, сладкой судорогой каждый раз, когда я вспоминаю «Хочу ебать тебя так, чтобы скулила…»

Господи. Мамочки.

Я сжимаю бедра, ерзая в широком кожаном кресле. Только от одной мысли об этом мурашки устраивают марафон на моем теле, носясь от пяток до ушей и обратно со скоростью выше, чем скорость света. Я скучаю по нему так сильно, что это причиняет физическую боль.

Остаток полета тянется невыносимо долго. Когда шасси наконец касаются бетонки, я готова сама открыть дверь и выпрыгнуть на ходу.

Мы проходим через VIP-терминал. Никаких очередей, никаких толп. Стеклянные раздвижные двери бесшумно разъезжаются, впуская в кондиционированный холл терминала душный августовский воздух столицы.

Я поднимаю глаза… и мир вокруг перестает существовать.

Аггер стоит у выхода.

Высокий. Широкоплечий. Охуенный — официально.

Черная узкая футболка, брюки с идеальными стрелками, лаконичный пояс, туфли.

Кожа моего Добермана стала более смуглой, как будто это не я, а он валялся пять дней на пляжах Ниццы.

Его взгляд, как всегда скрывают «авиаторы», но я все равно чувствую на себе присваивающий меня взгляд.

Сердце делает сальто и я, забыв о Кирилле, охране и терминале, делаю один торопливый шаг вперед. Меня тянет к нему невидимым магнитом. И чем я ближе — тем отчетливее вижу напрягшуюся челюсть и желваки, «танцующие» под аккуратной щетиной.

Я сейчас с ума сойду от желания броситься ему на шею и целоваться, пока не задохнусь.

Но реальность беспощадно вторгается в мои розовые фантазии, подсовывая под нос Кирилла, который зовет своих «шестерок» и приказывает, чтобы мои чемоданы положили в багажник его машины.

Что, блядь?!

Кирилл равняется со мной, щелкая пальцами, подзывая кого-то из своих шестерок.

— Так, Александра едет со мной, — Евсеев пытается смотреть на Аггера как на пустое место, но получается ровно наоборот — потому что он начинает нервно дергать подбородком, пытаясь хоть немного дотянуться до моего великана. Который даже через очки умудряется размазывать его своей альфасамцовой аурой. — Вечером я сам привезу ее на прием к отцу.

Я мотаю головой — нет, нет! Никуда я с ним не поеду!

Открываю рот, чтобы проорать свое категорическое «НЕТ!», но Аггер успевает раньше: делает шаг вперед, плавным и текучим движением хищника вклинивается между мной мной и этим придурком.

Он не смотрит на Кирилла. Он смотрит только на меня.

— Александра Викторовна поедет со мной, — голос у моего Добермана ровный и четкий. Железобетонный. Никто ему не указ.

Кирилл от злости покрывается красными пятнами — он ненавидит, когда ему перечат, особенно «обслуга».

— Ты не понял, шавка. Я ее жених и я сказал…

— А я сказал, что выполняю приказ Захарова, — перебивает Аггер, чуть поворачивает голову, и я вижу, как напрягается его шея. — Если у вас есть вопросы — звоните Виктору Петровичу. А пока отойдите.

Он не ждет ответа — просто проходит мимо опешившего Кирилла, забирает тележку с моими чемоданами у носильщика и кивает мне, со словами: «Александра Викторовна…»

В его голосе — официальный лед, но то, как он произносит мое имя…

Боже. В этом звуке столько собственничества, что у меня дрожат колени и подкашиваются ноги.

Я бросаю на Кирилла рассеянный взгляд, пожимаю плечами и почти бегу за широкой спиной Аггера к выходу.

Черный «Гелендваген» ждет на парковке. Доберман забрасывает чемоданы и сумки в багажник так легко, словно они набиты пухом. Открывает для меня заднюю дверь.

Я качаю головой и говорю, что сяду впереди.

Он замирает на секунду, снимает очки и наши взгляды, наконец, встречаются без преград. На секунду это ощущается, как будто между наим случилось короткое замыкание. Так хочу до него дотронуться, что приходится сунуть руки в задние карманы джинсовых шорт. Вижу, что голубой взгляд мечется вдоль этого движения, на губах появляется легкий намек на улыбку — и я снова проваливаюсь в него, без парашюта, сразу целиком.

Аггер открывает переднюю дверь, я забираюсь в прохладу салона, внутри которого слегка пахнет табаком и очень густо — чистой мужской кожей. Я втягиваю этот запах полной грудью, даже не пытаясь скрыть, что он действует на меня как афродизиак.

Доберман обходит капот, садится за руль. Дверь хлопает, отрезая нас от шумного аэропорта, от Кирилла и от всего остального мира. Мы остаемся вдвоем в этой дорогой черной коробке и как только татуированные, со сбитыми костяшками пальцы ложатся на руль — я вспоминаю тридцать секунд видео «очень для взрослых» и хочу просто забыть о реальности до тех пор, пока он до меня не дотронется.

Двигатель отзывается утробным рыком, вибрация проходит через мои пятки прямо в копчик. Господи, мне и так несладко, а теперь приходится ерзать, как будто подо мной раскаленная сковородка.

Аггер не спешит трогаться — смотрит прямо перед собой, сжимая пальцы вокруг кожаной оплетки, пока я не стесняясь разглядываю напряженные сухожилия на его предплечьях. Смотрю ниже — по груди, ткань футболки на которой натянута до неприличия плотно, ниже, на бедра, на плотную ткань черных брюк.

Воздух в салоне становится густым, горячим и наэлектризованным.

Доберман подносит к губам сигарету, чиркает зажигалкой — я ожидаю, что случится как минимум маленький взрыв, настолько здесь потрескивает каждая капелька воздуха. Но он просто затягивается, раскуривая маленький огонек на кончике сигареты. Выпускает дым в салон — и только потом поворачивается ко мне.

Смотрит — долго, с голодом, от которого мои джинсовые шорты становятся предательски мокрыми между ног. Он не смотрел на меня вот так, даже когда я была голой в его ванной.

— Как долетела, Соска? — Голос у моего Добермана звучит странно глухо.

— Ужасно, — говорю почему-то шепотом, разглядывая как он сжимает губами фильтр. — Если бы не твое видео — сошла бы с ума.

— Так понравилось? — он слегка щурится.

— Так же хочу еще.

Аггер с шумом втягивает воздух через ноздри, включает передачу и машина, наконец, трогается с места, выезжая на трассу. Мы быстро набираем скорость — мелькающие за окнами деревья и рекламные щиты сливаются в одну сплошную линию.

Мне мало просто сидеть рядом.

Я хочу снова, как тогда, сорвать с себя ремень безопасности и перелезть к нему на колени. Почувствовать твердость под своими бедрами, забраться руками под его футболку и ощутить вкус жизни, которая без него ощущается, как поганый кофе со скисшими сливками. Я уже собираюсь реализовать эту мечту, тянусь к кнопке, чтобы отстегнуть проклятый ремень, но Аггер, безошибочно отгадав мое намерение, мотает головой.

— Санни, сиди где сидишь, — предупреждает, очень серьезно хмуря брови.

— Не могу, — капризничаю, потому что сейчас это единственная доступная мне форма выражения эмоций. Если не буду вести себя, как принцесса — начну реветь. Вряд ли вид моих распухших, как у мартовского кролика глаз вдохновит его на трахательные подвиги.

— Если ты снова залезешь ко мне на руки, то мы влетим в отбойник и…

Я не даю ему договорить, отстегиваю ремень с громким щелчком.

Аггер щурится, но какого-то очень громкого протеста в его мимике все равно нет. А я уже знаю свое Гестапо: если он хочет что-то сказать — то он скажет прямо, не сильно переживая насчет приличий.

Я скидываю босоножки, подцепляя их пятками. Перекидываю одну ногу через центральную консоль, наплевав на то, что мое плечо частично закрывает обзор через лобовое стекло.

— Ты вообще без тормозов? — Аггер переводит взгляд с моего плеча — на мои губы, и обратно, стараясь не упускать дорогу из виду. Чувствую, что немного сбрасывает скорость.

— Ты лучший водитель, — мурлыкаю, седлая его верхом.

Он матерится сквозь зубы. Одна рука остается на руле, жестко контролируя тяжелую машину, а вторая мгновенно, собственнически ложится на мое бедро. Пальцы впиваются с такой силой, что я тихо вскрикиваю от долгожданного телесного контакта.

Я зарываюсь пальцами в короткие, жесткие волосы на затылке.

Притягиваю его к себе, целуя так, будто впереди нас и правда ждет смертельное ДТП и это — последняя возможность почувствовать его язык у себя во рту.

На этот раз он не сопротивляется ни секунды — как только наши губы встречаются, издает низкий, рваный стон и отвечает с такой яростью, что от временной нехватки кислорода у меня темнеет в глазах. Бескомпромиссно распахивает мой рот, сминает и кусает губы, пьет меня так, словно умирает от жажды, пока я отдаю каждый выдох и каждую капельку слюны.

За эти короткие мгновения успеваю тысячу раз пожалеть, что не надела сарафан или хотя бы юбку. Шов на шортах впивается между ног, когда пошире раздвигаю бедра и чувствую под собой плотно натянутую на члене ткань брюк.

Боже…

Впиваюсь ногтями в аггерские плечи.

Он слегка толкается в эту развилку — мягко, плавно, Господи…

Из меня вырывается стон — Аггер ловит его своим ртом, проглатывая.

— Са-а-а-аш… — выдыхаю я, когда мы на секунду отрываемся друг от друга, чтобы вдохнуть воздух. Мои губы горят и пульсируют в том месте, где ощущаются легкие укусы. — Не передумал?

Только попробуй сказать, что я снова просто твоя проблема!

— Нет, — тяжело дышит прямо возле моих губ. — Я не разбрасываюсь обещаниями выебать, Соска.

Я испытываю короткое замыкание от невыносимого облегчения, что он произносит это вслух, по-настоящему. Снова тянусь к его губам, прижимаясь к его паху, пытаясь найти хоть какое-то трение, хоть каплю облегчения. Но каждое движение увеличивает мои сладкие страдания в геометрической прогрессии.

Ладонь на моем бедре ползет выше. Грубые, шершавые пальцы забираются под край шорт — немного, но меня все равно шпарит током сразу в позвоночник.

Он целует меня снова, глубже и жестче, сплетая наши языки с невыносимо прекрасной пошлостью, имитируя то, что только что пообещал со мной сделать. Вкус его слюны с нотками табака, запах мужской горячей кожи, тяжесть сильной руки на мое бедре — все это сводит с ума. Машина мчится по трассе, мир за окном сливается в размытое серое пятно, а здесь, внутри, существует только он.

Мой мужчина. Моя каменная пуленепробиваемая стена.

Визг сигнала проезжающей мимо фуры вырывает нас из этого безумия.

Аггер резко отрывается от меня, тяжело сглатывает. Ему приходится вернуть обе руки на руль, чтобы выровнять машину.

— Блядь, — зажмуривается на долю секунды. — Сядь нормально, Александра. Иначе мы сейчас разъебемся об отбойник, и твоему отцу придется хоронить нас в одном закрытом гробу.

— О, то есть, наши косточки перемешаются в узком замкнутом пространстве под двумя метрами земли, где нас наконец-то оставят в покое? — смеюсь, нехотя, но все-таки возвращаясь на пассажирское сиденье. Тело протестующе ноет от потери контакта, губы продолжают пульсировать. — Не самая плохая смерть, Доберман. Кстати, как там мой пес?

О том, что Гарм скучает, я знаю по небольшим фото и видео, которые Аггер присылал мне каждый день. А когда пару дней назад устроил нам короткий сеанс видеосвязи и мой пятидесятикилограмовый сыночка начал жалобно скулить, я поняла, что отныне и навек мое сердце будет принадлежать им обоим.

— Гарм тебя сожрет, — усмехается Аггер, закуривая и медленно, как будто успокаиваясь, выдыхает в окно.

Я разворачиваюсь на сиденье, упираюсь лопатками в дверцу, занимая максимально удобную, насколько это возможно в самой жесткой в мире машине, позу и закидываю голые ноги прямо ему на колени.

Аггер быстрым взглядом оценивает мои лодыжки, сжимает челюсти, а потом, переключив передачу, кладет сверху ладонь.

— Так лучше? — игриво поглядываю на него из-под полуопущенных ресниц.

— Так безопаснее, — соглашается, хотя его голос по-прежнему хриплый.

Остаток пути через весь город к поселку мы едем в тишине.

Левой рукой Доберман уверенно держит руль, правой медленно, почти гипнотически поглаживает мою ногу. Длинные пальцы скользят от лодыжки до колена, затем поднимаются чуть выше, на обнаженное бедро, и снова спускаются вниз.

Поглаживает, как будто медленно, успокаивающе, но мы оба видим, что на его касания мое тело реагирует табунами нетерпеливых мурашек, а его — охуенно натягивающей ширинку эрекцией.

Никогда в жизни я не чувствовала себя в такой безопасности, как сейчас.

— Ты не отдашь меня? — спрашиваю то единственное, что в принципе имеет значение. Все остальное, включая детали «кому» и «как» — не существенно. Пусть просто заберет меня на край света, в хижину под пальмовыми листьями — я согласна. Готова прожить на кокосах и дождевых червяках.

Аггер отрывается от дороги, рука, лежащая на моей лодыжке, становится тяжелее.

Он просто молча качает головой — нет.

«Лю тебя…» — говорят мои губы. Сказать вслух не хватает смелости, и на полное слово — тоже.

— Я тебя тоже, трусиха, — улыбается он.

Наверное, этот момент — самый не подходящий для таких признаний.

Но… нет, к черту, это — тот самый момент.