Глава вторая: Санни

Первым делом, открыв глаза и разглядывая красивую лепнину у себя над головой я… с тоской вспоминаю Олега, потому что вместе с его увольнением из моей спальни испарился аромат кофе и синабона из моей любимой кондитерской. Олег всегда привозил их к моему пробуждению — и всегда каким-то образом умудрялся, чтобы они оставались теплыми, даже если я сплю до обеда.

Боже, за что мне все это?

Точнее… тот, новенький.

Как там его? Помню, что мы с ним тезки, но я лучше откушу себе язык, чем назову этот кошмар с ледяными глазами своим именем. А фамилия у него такая странная, что вспоминать ее — это точно не то, чем я буду загружать свой, еще не проснувшийся, мозг.

Пусть будет просто — Доберман. А если будет вести себя хорошо — переименую в Лабрадора.

Хотя отсутствие кофе, булочки и хотя бы каких-то знаков внимания — это делали ВСЕ без исключения охранники, даже те, которые годились мне в отцы! — дурной знак. Как и тот шрам у него на шее — это же просто неприлично, даже не пытаться его скрыть. Я не знаю… ну хотя бы залепил пластырем это уродство, потому что от одного воспоминания о торчащей из-за тугого воротника покрученной ране, мне хочется блевануть.

Но… плевать.

Я потягиваюсь в постели, отгоняя неприятные мысли.

Это всего лишь очередной наемник. Очередной «бык», которого папа нанял, чтобы изображать заботу о моей заднице. Они все одинаковые: тупые, жадные до денег и легко управляемые. Пара улыбок, пара капризов, угроза «я позвоню папочке» — и мой Доберман станет шелковым. Или не задержится в этом доме ни одной лишней минуты.

Я скидываю одеяло и иду в душ: щедро поливаю себя маслом, пока кожа не становится восхитительно влажной, потом наступает очередь волос и лица.

Когда, наконец, заканчиваю свой обычный двухчасовой ритуал красоты и возвращаюсь в комнату, кофе на столике все еще нет.

Вот же…

Твое счастье, Доберман, что сегодня у меня день расписан по часам, а то бы я занялась тобой вплотную — так, что сбежал бы вечером, сверкая пятками.

Сегодня у меня действительно планы: сначала в салон часа на четыре, потом обед с Лерой, а вечером — открытие сезона в «SkyBar». И я собираюсь провести этот день так, как привыкла: на максимальной скорости и с максимальным комфортом.

Я выбираю наряд тщательно. Джинсы-скинни, которые сидят как вторая кожа, белый кроп-топ и жакет от Бальман. Волосы собираю в высокий хвост а ля Ариана Гранде.

Я выгляжу лучше чем миллион долларов, и чувствую себя так же.

Спускаясь в гараж, листаю свою ленту, смахивая бесконечные «огонечки» на мое вчерашнее фото в серебряном купальнике из СПА, в котором у меня был забронирован весь бассейн на два часа. Пару раз, когда в череде безмолвных сердечек появляются какие-то горячие фразочки от мужицких акаунтов. Ради интереса читаю, что они пишут, но как правило это просто какая-то тиражированная всеми пикаперами страны фигня.

Сую телефон в задний карман джинсов, предвкушая как через пять минут буду гнать сотку на своей желтой малышке «без верха» — после недели затяжных скучных ливней, наконец, солнечно и по-майски тепло.

«Порше» — моя единственная настоящая любовь — агрессивный и быстрый, с эксклюзивной окраской, а самое главное — послушный только мне.

Только за рулем я чувствую, что могу контролировать в своей жизни хоть что-то. Поэтому очень часто на эту тему тоже не задумываюсь. Как сказала Диана (моя «обожаемая» мачеха): «В твоем возрасте неприлично думать о таких вещах».

Поэтому, я просто прожигаю свою жизнь, наслаждаясь папочкиными деньгами и вседозволенностью.

Нажимаю кнопку на брелоке — дверь в гараж плавно съезжает в сторону.

Я замираю, так и держа руку немного приподнятой вверх.

Моя «малышка» стоит на месте. Но прямо перед ее капотом, блокируя выезд, припаркован огромный, черный… Я даже не знаю, что это? Гроб на колесах со значком «Мерседеса»? Танк?

А на капоте этого уродца, скрестив руки на груди, сидит Доберман.

Он в черной футболке, натянутой на его плечи так плотно, что кажется, ткань вот-вот порвется по шву, в черных брюках-карго и ботинках на толстой подошве. На носу — темные очки. У него плотно татуированные черно-белыми рисунками руки, тыльные стороны ладоней и даже пальцы — что за уродство, боже?! Он выглядит как персонаж боевика, перепутавший съемочную площадку с моим домом.

Увидев меня, не спеша снимает очки и спрыгивает с капота. Двигается он пугающе бесшумно для человека таких габаритов.

— Доброе утро, Александра Викторовна. — Его голос сухой и ровный, пугающе неживой.

Наверное только это останавливает меня от закономерного вопроса: «Какого черта ты здесь делаешь и где, блядь, мой латте на кокосовом молоке?!» Сомневаюсь, что он вообще в курсе существования кокосового молока. И латте.

— Убери свой катафалк, — бросаю я, проходя мимо него к водительской двери. — Ты меня заблокировал.

Тяну ручку двери — заперто.

На секунду впадаю в ступор, потому что не привыкла, что моя малышка вдруг не поддается. Потом начинаю рыться в сумке в поисках ключа. Странно, я всегда оставляю его в замке, здесь же охраняемая территория.

— Это ищете?

Я резко оборачиваюсь.

Аггер — вот, я вспомнила его мерзкую фамилию! — стоит в двух шагах от меня. На его вытянутом пальце, сверкая хромом, болтается ключ от моей машины. Брелок с пушистым помпоном выглядит в его огромной грубой лапище нелепо и жалко.

— Отдай, — протягиваю руку и нетерпеливо несколько раз сгибаю пальцы. — Я опаздываю.

— Вы никуда не опаздываете. — Он, как ни в чем не бывало, с каменной рожей сжимает ключ в кулаке и прячет в карман брюк. — По распоряжению Виктора Петровича, с сегодняшнего дня вы передвигаетесь только на служебном транспорте. И только в моем сопровождении.

У меня в глазах темнеет от одной мысли, чтобы сесть… вот в это с вот этим.

— Что?! — Начинаю задыхаться от возмущения. — Ты башкой стукнулся, Доберман?! Папа никогда бы…

— Позвоните ему, — предлагает абсолютно равнодушно. — Но боюсь, он подтвердит. Ваша машина остается здесь. Садитесь в «Гелендваген».

Он кивает на своего монстра.

Ты меня перебил, пес… Ты, блядь, меня перебил!

От закипающего бешенства перед глазами вскипает красная пелена и даже ногти начинают зудеть от желания расцарапать его наглую рожу.

Кто он такой? Прислуга! Водила! Он не смеет мне указывать, на чем ездить!

— Я не сяду в это ведро, — шиплю я. Выражение его лица вообще никак не меняется, даже глаз не дернется ради приличия! А вот мой желчегонный аппарат работает, кажется, на пределе возможностей. — Я. С тобой. Не поеду. Отдай ключи. Сейчас же!

Делаю выпад, пытаясь выхватить ключ из его кармана, но Аггер без труда перехватывает мою руку в воздухе.

Его пальцы смыкаются на моем запястье — не больно, но жестко, как стальной наручник. Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но он даже не шевелится.

Жар мозолистой ладони припекает и одновременно обжигает мою, не привыкшую к такой грубости, кожу.

И это первый раз, когда обслуга до меня дотрагивается. Олег, конечно, пару раз таскал меня домой, потому что сама я бы вряд ли дошла, но делал это деликатно, как будто водил марципановую куколку.

А этот схватил, словно какую-то доступную девку!

Отец увольнял и за меньшее!

Но я даже рот толком не могу открыть, чтобы сказать, что теперь ему точно хана, потому что исходящая от этого пса энергия буквально размазывает меня по стеночке тонким слоем.

Дыхание перехватывает.

Он, бляха, огромный. Я таких высоких мужиков в жизни не видела, хотя в охране отца ходят те еще гамадрилы! А этот ощущается рядом так, словно может двумя пальцами переломить мне шею.

— Не трогайте меня, Александра, — очень тихо говорит Доберман, глядя мне в глаза сверху вниз. Его лицо в сантиметрах от моего. Я вижу затянувшийся шрам на его скуле — готова поспорить, что точно не от бритвы, — вижу убийственное безразличие в голубых глазах. — И не пытайтесь применять силу. Вы проиграете.

— Пусти! — взвизгиваю я, потому что в том месте, где мою кожу прокручивают его пальцы, реально печет словно от ожога. — Ты мне руку сломаешь, скотина!

Он тут же разжимает пальцы — на моем запястье остаются белые следы, которые быстро розовеют.

— Садитесь в машину, — повторяет Аггер, открывая заднюю пассажирскую дверь «гроба». — Или мы остаемся дома. Выбор за вами.

Я стою, потираю руку и мысленно выцарапываю ему глаза — с особой жесткостью.

— Ты об этом пожалеешь, — шепчу я. — Через неделю тебя здесь не будет. Засекай время.

— Жду с нетерпением. — Он даже не улыбается. Просто стоит и ждет, как скала.

Я злобно топаю ногой, разворачиваюсь и залезаю в машину — она такая высокая, что забираться в нее нужно точно со стремянки, а этот моральный урод даже руку не соизволил мне подать! Мои бедные джинсы, явно не приспособленные к такому экстремальному восхождению, трещат по швам и только чудом не лопаются.

Хлопаю дверью так, что дрожат стекла.

Ну ладно, Доберман. Значит, война.

***

Вечер наступает слишком медленно, и этот день официально становится худшим днем, если не в истории человечества, то в моей личной — точно.

Весь день Доберман таскался за мной, как прикрученный. В салоне красоты сидел в холле, листая журнал о моде с таким видом, будто это буклет расчлененки, и до смерти напугал администратора своим мрачным видом. В ресторане стоял у моего столика, как надзиратель, портя аппетит мне и Лере.

— Слушай, он жуткий, — сказала Лерка, косясь на его спину. — Но такой… горячий. Ты видела эти плечи? Ему бы лес валить, а не за нами ходить.

— Ему бы в аду гореть, — буркнула я, надеясь, что он точно это услышал.

Но к ночи в моей голове созрел план.

Я выхожу из дома в коротком карамельном платье, которое держится на мне исключительно на честном слове, и в босоножка от «YSL» — тех самых, в которых каблук полностью повторят логотип бренда.

Аггер ждет у машины. Ну надо же — эта «Золушка» сменил футболку на черную рубашку, но рукава закатал так, чтобы чтобы от вида его татуированных перевитых венами предплечий, у меня нервно дернулся глаз. В моем мире такую «грязь» на коже носят только люди определенного сорта — и Аггер.

— В клуб? — Он без уважения, как робот, открывает для меня дверь.

— Да. И не надейся, что будешь стоять над душой. Там фейс-контроль — тебя с таким унылым таблом внутрь не пустят.

— Меня пустят везде, где есть вы, — спокойно парирует он.

Я из последних сил держу язык за зубами, чтобы не бесить его и усыпить бдительность.

Для реализации задуманного мне хватит и пяти минут.

В клубе «SkyBar» невыносимо громко и душно. Басы бьют в грудь, стробоскопы режут глаза, но в этой стихии я чувствую себя уютно, как дома. По крайней мере здесь, в этой толпе, никто не притворяется лапочкой, чтобы присосаться к моей кредитке или всунуть визитку, с просьбой замолвить словечко перед отцом. Здесь я просто Санни — гламурная начинающая алгоколичка и существо с уровнем интеллекта, как у асколотля.

Я сразу иду к бару. Мне нужно выпить, мне нужно срочно смыть с себя и этот день, и липкий взгляд в спину.

Аггер остается у входа в VIP-зону. Оттуда отличный обзор, но толпа все равно нас разделяет.

Я заказываю текилу. Одну, вторую — опрокидываю в себя с короткими пит-стопами, закусывая ломтиком лайма, чтобы перебить ее противный вкус.

Когда алкоголь ударяет в голову, мир, наконец, начинает играть знакомыми красками.

Я не люблю этот вкус, не люблю терять контроль над своей головой и ногами, но моя жизнь устроена так, что почти всегда — это единственный способ не думать о том, что с ней будет в ближайшем обозримом будущем.

И почему вдруг отец пару раз намекал на то, что мне нужно быть «поласковей» с Евсеевым, а не игнорировать его попытки быть «внимательным».

Два «огонечка» на сторис — это, конечно, абсолютный максимум того, как в наше время мужчина может показать свою заинтересованность. А, ну и еще букет цветов в ресторан на прошлой неделе — корзина из несметного количества роз, которые стояли возле моего стула, словно я какой-то памятник. Домой я эту безвкусицу, разумеется, брать не стала. Надеюсь, ни в чем не виноватые цветы принесли больше радости сотрудницам рестрика.

Мысленно радуюсь, когда в потоке совершенно идиотских мыслей, меня пробивает знакомое лицо, которое взгляд выхватывает из безликой танцующей массы.

Дэн. Местный мажор — сынок какого-то прокурора, что ли, и по совместительству — любитель скорости и быстрого адреналина. Гоняет на тюнингованном «Ниссане» и считает себя королем дрифта.

Он мне не нравится — скользкий, слишком лощеный, даже для моего вкуса на ухоженных мажоров (каюсь — люблю когда у мужчины эпилированный торс, салонный маникюр и уложенные волосы).

— О, Санни! — Дэн замечает меня и тут же подплывает, обнимая за талию. В любое другое время я бы уже выкатила ему пару ласковых, но сегодня на душе так тухло, что сойдет и сынок прокурора. — Ты одна, куколка? Где твоя свита?

— Свита осталась у будки, — смеюсь, кивая в сторону Аггера. Тот стоит неподвижно, как статуя, но я чувствую его взгляд даже сквозь толпу танцующих тел.

Мне хочется его позлить. Хочется сделать что-то назло, нарушить его идеальный порядок. Чтобы и думать забыл, что имеет долбаное право забирать мои ключи и решать, где, когда и с кем мне бывать.

— Скучаешь? — Дэн, не получив по роже, воспринимает это как сигнал моей благосклонности и прет нахрапом. Наклоняется к моему уху слишком близко, так, что с трудом держусь, чтобы не воткнуть ему в глаз зонтик из коктейля. — Поехали покатаемся? У меня новая приблуда на тачке — охренеть какая! Покажу тебе ночную столицу, как ты любишь — с ветерком.

Я знаю, что Дэн — тот еще придурок, и садиться к нему в машину, когда от него вдобавок так прет алкоголем — определенно не самое лучшее решение в моей и без того «насыщенной» всяким дерьмом жизни. Но… какая разница?

Мне невыносимо скучно.

А вдобавок текила в моей крови нашептывает: «Давай, сбеги. Покажи этому папочкиному псу, куда он может засунуть свои правила и контроль!».

— Поехали, — принимаю решение мгновенно, и хватаю Дэна за руку. — Только быстро. Здесь черный ход есть?

— Обижаешь, малышка. Для нас — все есть!

Мы пробираемся через кухню, смеясь как сумасшедшие — меня веселит, что удается сбежать вот так легко. А пафоса было — просто обосраться!

Выскакиваем на задний двор, где припаркована ярко-синяя с черными полосками тачка Дэна. Я прыгаю на пассажирское сиденье, мотор рычит, как дикий зверь.

Дэн дает по газам.

Мы срываемся с места, оставляя клуб позади.

Я оборачиваюсь, всматриваясь в поток машин — никакого катафалка нет и в помине.

— Съел, Доберман?! — кричу в открытое окно, высовываясь чуть ли не на половину, подставляя лицо ветру.

Я свободна.

Хотя бы здесь и сейчас нет ни папочки с его наполеоновскими планами, ни обязательства быть «красивой картинкой», ни долбаного пса с его взглядом как у тех покойников из «Игры Престолов».

Жаль, что эйфории хватает минут на пять.

Дэн гонит по проспекту, подрезая таксистов, а потом, без предупреждения, сворачивает с освещенной трассы куда-то в в сторону недостроенных эстакад.

— Эй, нам не туда! — Я пытаюсь перекричать рев мотора. — Отвези меня домой или обратно в клуб!

— Да ладно тебе, Санни, — он ухмыляется, и эта сальная улыбочка намекает, что лучше бы я все-таки ткнула в него зонтиком. Она такая липкая, что хочется помыть руки. — Сейчас найдем тихое местечко, расслабимся… Ты слишком напрягаешься, детка.

— Я не хочу расслабляться. — Чеканю по словам, хотя язык предательски заплетается. — Я хочу домой. Отвези меня или высади, я поймаю такси.

— Серьезно? — Он громко противно ржет. — Будешь «голосовать», как шлюха?

До меня только теперь доходит, что мой телефон остался в сумке, а сумка… на стуле в клубе? Я даже не могу вспомнить, когда видела ее в последний раз. Чертов пес! Ничего этого не было бы, если бы он просто носил ее за мной в зубах!

— Останови свою колымагу! — приказываю прокурорскому сынку, мысленно обещая себе, что если он не выполнит мой приказ немедленно — я нажалуюсь отцу и через неделю у нас будет новый прокурор!

На Дэна мой ор совершенно не действует: он не тормозит, наоборот — еще больше разгоняет свой сине-черный гроб.

Мы заезжаем на какую-то темную парковку за складами. Здесь ни души, только бетонные заборы и неработающие фонари.

Дэн глушит мотор и в машине сразу становится тихо и темно.

— Ну что, детка, — поворачивается ко мне, медленно наползая запахом тошнотворного одеколона, — оторвемся? Ты же не недотрога, Захарова. Про тебя все всё знают.

Он тянется ко мне. Гладкая ладонь с какими-то по-детски короткими пальцами ложится мне на колено и ползет вверх по бедру.

— Убери руки! — Пытаюсь смахнуть его клешню, но она словно приклеилась к голой коже. — Ты что, глухой? Я сказала — убери грабли и вези меня домой!

— Да брось, — Дэн хватает меня за шею, притягивая к себе. От него несет перегаром и дешевым энергетиком. — Сама села в тачку, сама сбежала. Хотела пизду выгулять, Санни?

— Явно не с тобой, — огрызаюсь я.

— Да ты перед всеми ноги раздвигаешь, чё вдруг стала целку корчить!

Он пытается меня поцеловать — слюняво, мерзко тычется губами в щеку и в шею.

Рука с бедра лезет мне под платье, срывая белье в сторону.

Меня охватывает паника. Настоящая, ледяная паника.

Я не целка, конечно, но трахаться люблю по взаимному согласию. И уж точно не с тем, у кого руки не выглядят, как сосиски «Малютка»!

— Пусти! — Я, насколько хватает маневра, размахиваюсь и бью его кулаком по лицу.

Пускаю в ход ногти, царапаясь и записывая на счет этого ушлепка еще и мой испорченный свеженький маникюр.

Дэн визжит от боли, но моя самооборона, как будто только сильнее его раззадоривает — он наваливается на меня всем весом, прижимая к сиденью. Я зажата его мерзкой тушей и мне кажется, уже почти нечем дышать.

— Сучка, — шипит прокурорский сынок, вытирая кровь с проступившей под глазом царапины, оставленной моими ногтями. — Сейчас ты у меня успокоишься…!

Внезапно салон озаряется ярким светом.

Мощные, слепящие лучи фар бьют в заднее стекло, заливая нас белым светом.

Тишину рвет визг тормозов и тяжелый звук удара — бампер в бампер.

Нас встряхивает и Дэн отлетает от меня, впечатываясь головой в руль.

— Какого хрена?! — орет он.

Я вижу в боковое зеркало черный силуэт «Гелендвагена», стоящего к нам вплотную, как хищник, прижавший жертву к земле.

Дверь джипа распахивается.

Аггер идет к нам медленно и страшно.

Не бежит, в его движениях нет суеты. Только смертельная, неотвратимая угроза.

Свет фар обрисовывает его широкую фигуру, делая похожим на великана.

— Это твой водила?! — Дэн нервно смеется, сморкаясь кровью из разбитого носа, пока шарит под сиденьем — биту он там, что ли, ищет? Или пистолет?! — Сейчас я ему объясню, кто здесь…

Договорить свою длинную страшную угрозу он не успевает.

Аггер подходит к водительской двери — замки заблокированы и стекла подняты.

Доберман не стучит и не просит открыть (это не первый мой побег и раньше мои охранники именно так и делали, прекрасно зная, что я не катаюсь с теми, кого обслуге можно посылать нахуй).

Аггер, кстати, нахуй его тоже не посылает.

Он делает короткий замах и бьет локтем в боковое стекло.

Звук лопающегося стекла разрывает ночную тишину, как взрыв. Осколки колючими брызгами осыпаются внутрь салона, на Дэна и на приборную панель.

Дэн снова верещит, закрывая лицо руками.

Аггер просовывает руку внутрь, открывает замок изнутри и рывком распахивает дверь, чуть не вырвав ее с петель.

Хватает Дэна за шиворот и вышвыривает из машины на асфальт.

Хорошо так швыряет — тот отлетает на несколько метров, проехавшись спиной по грязному мокрому асфальту. Прокурорский сынок пытается перевернуться на колени и отползти.

— Ты бессмертный, блядь?! Ты знаешь, кто мой отец?! — орет он.

Аггер молча лупит его в ребра. Один раз — коротко, профессионально, без замаха.

Сухой влажный хруст удара заставляет меня изо всех сил вжаться в сиденье.

Дэн складывается пополам, захлебываясь воздухом, который не может глотнуть.

— Мне плевать, кто твой отец. — Аггер наклоняется к его лицу и говорит очень тихо. Говорит ему — а волосы на загривке дыбом становятся почему-то у меня. — Если ты еще раз посмотришь в ее сторону, если я увижу твою машину ближе, чем за километр от нее… Я сломаю тебе позвоночник. Ты меня понял?

Дэн хрипит и трусливо кивает, размазывая по лицу кровь и сопли.

Аггер выпрямляется, как ни в чем не бывало поправляет манжет рубашки, стряхивая стеклянную крошку.

Поворачивается к машине, то есть — ко мне.

Я сижу, сжавшись в комок, прикрывая разорванный подол платья.

Меня трясет, зубы стучат.

Аггер обходит машину, открывает дверь с моей стороны и в салоне вдруг становится ослепительно светло. На меня смотрит не человек, а маска из гранита, на которой нет ни жалости, ни сочувствия. Вообще ничего нет. Никаких эмоций.

Интересно, а если я и ему рожу расцарапаю — из него тоже кровь пойдет? Или песок посыпется?

Он протягивает руку. Я вижу на его коже кровь — наверное, порезался, когда бил стекло. Крупные капли стекают по запястью, но Аггеру на них, как будто вообще наплевать.

— Выходи, — приказывает как собачонке.

— Я… я не могу… ноги… — лепечу я.

Он не ждет — наклоняется, фиксирует взглядом, что я не пристегнута ремнем безопасности, потом — подхватывает меня на руки и вытаскивает из машины.

Я утыкаюсь лицом в его рубашку. Первый мужик в моей жизни, от которого пахнет не селективом за все деньги мира, а железом и злостью.

Он несет меня к «Гелендвагену».

Зашвыривает на заднее сиденье (не нежно, совсем не нежно).

— Пристегнись. — Ждет, пока исполню, и только после этого захлопывает дверь.

Секунда — и он за рулем.

Мы срываемся с места, оставляя позади скулящего на асфальте Дэна и его разбитую игрушку.

Тишину в салоне нарушает только шум колес и мое судорожное дыхание.

Я смотрю на добмермановский профиль, на его сжатые челюсти и окровавленную руку на руле.

Мне кажется, что если я издам хоть какой-то звук — он меня нахрен загрызет!

Добегалась, Санни?