Глава третья: Аггер

У войны есть разные фазы.

Есть активные боевые действия, когда работает артиллерия и авиация, и в тебя летит все, что может тебя убить.

Есть диверсии в тылу врага — мой основной профиль.

А есть позиционная война — изматывающая и тягучая, когда противники сидят в окопах и ждут, у кого первыми сдадут нервы.

С Александрой Захаровой у нас началась фаза саботажа.

Я думал, что после того, как я вытащил ее из машины обдолбаного мажора, она хотя бы какое-то время будет вести себя спокойно. Но ее «спокойно» закончилось через пару дней, когда я в очередной раз отказался выдать ключи от ее тачки. Санни исполнила угрозу — пошла жаловаться отцу. Захаров вызвал меня «на ковер» и… вынес благодарность за то, что не даю себя прогнуть. Даже предложил выпить что-то из тех бутылок, которые стоят у него как в музее. Я, разумеется, отказался.

А Санни от своей идеи от меня избавиться (это так очевидно лежит на поверхности) — нет. Пошла вторая неделя ледяного молчания, мелких пакостей и попыток прогнуть меня под свои стандарты «обслуживающего персонала».

Она проверяет границы: тычется носом в электрический забор, получает разряд, отскакивает, шипит, но упорно лезет снова. Если бы эту энергию, да в мирное русло, она могла бы, как минимум, нормально учиться (по ощущениям, в университет я вожу ее просто «для галочки»), но пока она учиться только управлять моим терпением — и тоже безрезультатно.

А я с тоской поглядываю на то, как охрана Захарова постоянно куда-то с ним мотается, пока я стерегу гламурные капризы его дочери. И незаметно вникаю, как тут у них все устроено.

Сам Захаров— типичный продукт своего времени. Первый капитал поднял на дурачках, которые радостно закапывали «пять сольдо на поле чудес», дальше — решил, что ему не западло марать руки и начал карабкаться туда, где большое бабло держит за руку большой криминал. Сейчас через него проходит вся логистика по суше — под прикрытием легального импорта, «в серую» чего только не завозится. Почему никто до сих пор не скрутил его в бараний рог — вопрос не моей компетенции.

У Захарова есть все атрибуты роскошной жизни — роскошный домина, хороший автопарк, молода жена и избалованная дочь.

Диане, его третьей по счету жене, вроде бы тридцать два (хотя кто его знает, не подрисованы ли циферки в паспорте в меньшую сторону). Дела мужа ее не интересуют от слова совсем, зато интересует содержимое моих штанов, судя по тому, что в последнее время мы все чаще и чаще «совершенно случайно» сталкиваемся почти на каждом шагу.

Ну и Санни, с которой лично для меня все было предельно ясно еще на этапе ее фото в папке полковника Волкова. Можно сказать, что с тех пор она ни разу не разочаровала мои ожидания.

Сегодня суббота и все семейство собирается светить лицами на благотворительном аукционе в «Арсенале». Заметил, что владельцам грязных денег доставляет особенное удовольствие тратить их на что-то высокое и светлое. Ну и заодно выгуливать золотые безвкусные часы, бриллианты и новые тачки.

Я останавливаю «Гелендваген» у входа.

Санни сидит сзади. Всю дорогу она демонстративно громко разговаривала по телефону с подругой, обсуждая, какой у неё «дубовый» новый охранник (периодически называя меня псом и Доберманом). Я не реагировал. Моя задача — слушать эфир и контролировать зеркала, а не фильтровать поток сознания гламурной погремушки.

Я выхожу, открываю ей дверь.

Она появляется на свет, обдавая запахом каких-то сладких духов.

Светлое платье в пол с открытой спиной, в котором Захарова-младшая выглядит дорого и породисто. Если не знать, что внутри этой красивой оболочки тикает часовой механизм с перерезанными проводами.

— Сумку, — Санни протягивает что-то усыпанное блестящими камнями, на сумку, на мой взгляд, не похожее совсем, но, очевидно, это она и есть. В мою сторону она даже не смотрит, обращается как к слуге, который забыл вынести ночной горшок.

— Я не ношу женские сумки, Александра, — отвечаю спокойно.

Стою неподвижно, с расслабленными вдоль тела руками, готовыми в любую секунду сломать кому-то шею или выхватить ствол, но точно не таскать ее цацки.

Она замирает, нарочно медленно поворачивает голову. Щедро обдает меня искрами из глаз.

— У меня заняты руки, — трясет телефоном у меня под носом. — Это твоя работа, Доберман — помогать мне!

— Моя работа — обеспечивать вашу безопасность, Александра Викторовна. Для этого мои руки должны быть свободны. Если на нас нападут, пока я держу вашу блестящую игрушку, вы умрете первой.

— Ты невыносим, — шипит сквозь стиснутые зубы.

— Я профессионален.

Санни фыркает, швыряет телефон в сумку и идет ко входу, громогласно цокая каблуками.

Я следую за ней, как тень, существующая на дистанции двух метров.

Внутри зала пахнет лицемерием. Люди с бокалами курсируют между лотами — картинами современных художников, которые выглядят как мазня, но стоят как крыло «Боинга».

Захаров уже здесь, кивает мне издалека — короткий деловой жест, означающий: «Бди».

Я киваю в ответ.

Санни вливается в толпу: улыбается, целует воздух возле щек каких-то расфуфыренных женщин, смеется над шутками мажоров. Светская львица (или как их там?) в своей стихии. Но я вижу, как она нервничает и заливается шампанским — бокал за бокалом. Официанты только успевают менять пустую посуду на полную.

Плохой знак.

Алкоголь для нее — не удовольствие, а топливо для бунта.

— Принеси мне воды, — бросает она через плечо, когда останавливаемся у картины, изображающей хуй его знает что.

— Бар в десяти метрах, — отвечаю я, изучая периметр. Слева — выход на террасу, справа — кухня. Пожарные выходы свободны.

— Я сказала — принеси. У меня каблуки, мне тяжело ходить.

— Сядьте на диван.

Санни резко поворачивается — алкоголь делает свое дело и ее чуть не заносит на этом вираже. Она снова набралась — глаза лихорадочно блестят, перекошенное капризами лицо идет красными пятнами.

Я с тоской вспоминаю, что если бы не плечо, то в это время мог бы быть «в поле». Вместе со своим законным правом свернуть шею любому, кто посмотрит на меня вот так. Правда, «в поле» на меня обычно смотрел оптический прицел, а у него существует только одно выражение «лица».

— Ты издеваешься? — шипит Захарова-младшая, даже не пытаясь понизить голос, чтобы не привлекать внимания. На нас уже косятся. Мне лично плевать. — Ты специально меня позоришь?! Все водители носят сумки, приносят воду и целуют в задницу, если им прикажут!

— Я не все, — смотрю на нее сверху вниз. — Хотите пить — идите к бару. Я провожу.

— Пошел к черту, Аггер.

Она разворачивается и намеренно идет в самую гущу толпы, туда, где стоят журналисты.

Я напрягаюсь.

Есть одно, что объединяет «спецуру» и «денежные мешки» — мы все одинаково сильно ненавидим журналистов, потому что они редко думают о последствиях своих громких писулек. И готовы пойти на все, ради сенсации.

Быстро изучаю взглядом собравшуюся тут братию, сразу выхватываю лысоватого типа с бегающими глазками в прямоугольных очках без оправы. Когда становится ясно, что Захарова идет прямо к нему, от счастья его рожа натягивается на череп, как на барабан. Улыбка растекается в зверином оскале. Могу поспорить, в этой непропорционально большой голове уже вовсю щелкает калькулятор суммы, гонорар, который он получит, как только эта тупоголовая рыбка откроет рот.

А вот Санни, судя по тому, что идет к «очкарику» прямой наводкой, прекрасно его знает. И его, и последствия их разговора.

Она собирается устроить скандал: наказать отца за то, что он приставил к ней меня, а меня — за то, что не прогибаюсь.

Я ищу взглядом Захарова — мне нужно его «одобрение» чтобы вмешаться на публике, тем более, что формально журналюга ничего угрожающего ее жизни не делает — он ее не то, что убить не хочет, он ей ноги готов целовать за каждое выскочившее из ее рта слово.

Захаров надвигающуюся бурю не видит — увлечен разговором с какими-то «смокингами». А Диана, злобно ухмыляясь, потягивает вино.

— О, Александра Викторовна! — «Очкарик» расплывается в улыбке, почуяв сенсацию. Наводит на неё диктофон. — Прекрасно выглядите!

— Спасибо, Геночка!

— Как дела у папы? Говорят, у «Транс-Логистик» проблемы на таможне?

— Проблемы? — Санни смеется слишком громко и резко. — У папочки не бывает проблем, Геночка, у папы бывают только расходы. Знаешь, сколько он заплатил, чтобы замять историю с моим прошлым водителем?

Похуй на отсутствие санкции — я делаю шаг вперед, сокращаю дистанцию.

— Александра, может быть… — журналюга подвигается ближе, его глаза начинают алчно блестеть, — … поделитесь подробностями?

— О, это очень интересно! — Ее несет. Тормоза отказали. — Папа вообще любит платить. За молчание, за законы, за людей… Он даже мне платит, чтобы я принимала цветы от кого нужно, потому что тогда одна очень важная сделка будет… Как это говорят? На мази?

Она сказала два десятка слов от силы — но они производят эффект разорвавшейся бомбы: окружающие начинают оглядываться, после короткого затишья, расползается хищный шепот.

И Захаров, наконец, отвлекается от разговора, впивается взглядом в дочь.

Его лицо бледнеет, стакан с коньяком с грохотом опускается на поднос проходящего мимо официанта.

Это красная черта. Если бы она просто в очередной раз себя опозорила, ему было бы определенно насрать. Но она бьет по бизнесу, она говорит вещи, которые нельзя говорить на камеру.

Я действую: преодолеваю расстояние между нами в три широких шага, вклиниваюсь между ней и «очкариком», оттесняя его плечом. Жестко, но в рамках приличий.

— Интервью окончено, — говорю ледяным тоном, взглядом предлагая ему прямо сейчас засунуть диктофон в одно место.

— Эй, полегче! — возмущается «Геночка». — У нас свобода слова! Александра хочет говорить!

— Александра устала. — Я беру ее под локоть, смыкаю пальцы в капкан. — Мы уходим.

— Отпусти! — Санни пытается вырваться, ее штормит так сильно, что упасть мешает только моя рука. — Я не договорила! Я хочу рассказать всем, как мой отец…!

— Замолчите, — наклоняюсь к ее уху, сгибаясь для этого чуть ли не вдвое. — Сейчас же. Или я вас вынесу.

— Только попробуй, пес. — Она смотрит на меня с вызовом пьяного ребенка, который играет со спичками на бочке с порохом. — Ты. Просто. Слуга!

Она замахивается.

Звонкая пощечина разлетается по залу, перекрывая гул голосов и звон бокалов.

Удар не сильный — Захарова вложила в него больше обиды, чем силы. Но он публичный.

Тишина падает на зал мгновенно, все до единого взгляды устремлены на нас.

Камеры вспыхивают, фиксируя момент: дочь олигарха бьет по лицу своего охранника.

Я медленно поворачиваю голову обратно — щека горит, но рожа у меня бесстрастная, мне не нужно зеркало, чтобы это понимать. Меня учили улыбаться, даже когда пиздят в лицо стокилограммовые мужики. Но внутри поднимается холодная, черная ярость — не на удар, а на глупость. На то, что эта Соска не понимает, в какие игры играет.

— Вы закончили? — спрашиваю тихо.

— Убери от меня лапы, насильник! — визжит она, играя на публику.

Ясно — разговоры бесполезны.

Не говоря ни слова, наклоняюсь, одной рукой перехватываю ее ноги, другой упираюсь ей в поясницу.

Рывок.

Санни взвизгивает, когда закидываю ее на плечо, как мешок. Голова свисает у меня за спиной, задница вертится прямо у меня перед носом. Платье задирается, открывая ноги и бедра, но я успеваю перехватить и прижать ткань ладонью, чтобы не светить ее бельем.

Я все еще охраняю честь этой цацки, даже когда она изо всех сил пытается ее уничтожить.

— Пусти! Ты что творишь?! Скотина!!! — Захарова-младшая колотит кулаками по моей спине, дрыгает ногами.

Вообще плевать.

Я разворачиваюсь и иду к выходу сквозь толпу — люди расступаются перед нами, как море перед Моисеем. Иду ровным, салдафонским шагом, и плевать мне на вспышки камер и дикий ор Санни, пополам с таким матом, который я не слышал от своих ребят, даже когда по нам работала авиация.

Задерживаюсь только на секунду, чтобы встретится взглядом с Захаровым: он стоит белый, как полотно и раздраженно кивает, как бы говоря «Уноси ее на хер!»

Мы выходим на улицу. Прохладный воздух остужает мою пылающую щеку.

Поздравляю, Аггер, тебя впервые ударила баба.

Я подхожу к машине, открываю заднюю дверь и сгружаю свою ношу на сиденье. Не бросаю, но и не укладываю нежно. Просто сажаю на место.

— Ты животное! — орет Александра, пытаясь выбраться.

— Сидеть! — рявкаю я.

Мой голос сейчас — это точно не голос водителя. Это рявканье командира, который привык, что его приказы выполняются даже под плотным огнем.

Санни замирает, вжавшись в спинку сиденья. Её глаза стремительно расширяются от страха, трезвеет она вообще за считанные секунды.

— Еще одно слово, — я нависаю над ней, уперевшись руками в проем двери, — и я свяжу вас скотчем. Я не шучу, Александра. Вы перешли все границы.

Захлопываю дверь, блокирую замки и сажусь за руль.

Дорога домой проходит в гробовой тишине.

Александра не плачет — она сидит, отвернувшись к окну, и дышит так, словно пробежала марафон. Шампанское окончательно выветрилось и на смену ему пришло осознание масштабов катастрофы.

Когда мы приезжаем, тачка Захарова как раз заворачивает во двор — видимо, он уехал сразу после нас.

Я завожу Санни в дом, жестко фиксируя ее локоть в своей ладони. Она не сопротивляется, только время от времени цыкает и бормочет под нос что-то про мои «грабли» и «клешни».

Отец уже ждет в холле., мачеха рядом — злобно улыбаясь. Она единственная, кто искренне кайфует от случившегося.

— Папа, он меня ударил! — неожиданно громко начинает орать Санни. Расчет на игру на опережение? — Ты видел, что он сделал?! Он меня унизил на глазах…!

— Заткнись! — рев Захарова заставляет трусливо звякать огромную хрустальную люстру.

Он подлетает к дочери. Замахивается, чтобы ударить, но останавливает руку в последний момент — возможно, останавливаю слишком близко стоящий я. Возможно — черт его знает что. Но судя по замаху — это не первый раз, когда он поднимает на нее руку, а вот останавливается явно впервые.

Санни не прячется — просто стоит, смотрит и ухмыляется, как будто ей все равно.

— Ты… мелкая, бухая дрянь, — хрипит он. — Ты хоть понимаешь, что наделала?! Этот ебучий очкарик уже выложил видео! «Дочь Захарова обвиняет отца в коррупции и дерется с охраной». Акции упадут завтра утром! Мне уже партнеры звонят!

— Я просто пошутила… — Она морщится, как будто только теперь до конца осознавая последствия своего развязанного языка. — Я же ничего такого…

— Пошутила?! Ты опозорила семью! — Он снова как будто заносит руку… но на этот раз чтобы с досады дернуть галстук. Отходит на три шага, снова разворачивается к дочери и на этот раз тычет пальцем прямо в центр ее лица. — Ты опасна, Александра. Ты не умеешь пить и не умеешь держать язык за зубами. И ты абсолютно бесполезна.

Мой взгляд фиксирует, что в ответ на его слова, бровь Санни дергается — выразительно, в сторону стоящей возле лестницы мачехи. Она не произносит этого вслух, но понять ход мыслей в ее светловолосой голове не так уж сложно.

Захаров поворачивается ко мне.

— Спасибо, Александр. Ты все сделал правильно. Если бы ты ее не заткнул, она бы наговорила на уголовное дело.

Да я бы лучше с винтовкой в одиночку к врагу в тыл, чем разгребать ваш змеиный клубок, блядь.

Но вслух говорю, что просто делаю свою работу.

Захаров снова переводит взгляд на дочь — Александра продолжает делать вид, что ей плевать на словесную порку и на последствия. Хотя даже мне очевидно, что сейчас он ударит ее по больному — фигурально.

— С этого момента ты под домашним арестом — выносит вердикт Захаров. — Никаких клубов. Никаких подруг. Никакого телефона. Твоя карта заблокирована полностью, для любых покупок. Ты не выйдешь из этого дома, пока не научишься вести себя, как человек, а не как шлюха.

— Да пошел…! — рвется она, но я чуть сильнее сжимаю ее локоть, чтобы вместо окончания фразы, которая точно доведет Захарова до рукоприкладства, она просто взвизгнула от боли.

— Аггер, — Захаров ничего не замечает, — с этого дня ты — ее тень, или нет — ты ее тюремщик. Забери у нее телефон, все гаджеты, и контролируй каждый шаг. Если моя дочь захочет в туалет — стоишь под дверью. Если она захочет есть — проверяешь еду. Считай, что у тебя карт-бланш. Ты, я вижу, понимаешь, как с ней правильно обращаться.

— Принято, — киваю.

Захаров подходит к дочери вплотную, сжимает кулаки.

— А ты… — шепчет прямо ей в нос, — слушаешься его во всем. Скажет сидеть — сидишь. Скажет молчать — молчишь. Он единственный в этом доме, у кого есть яйца, чтобы с тобой справиться.

Он разворачивается и уходит в кабинет, хлопнув дверью. Диана, насладившись минутой своего триумфа, хмыкает и уплывает наверх.

В холле остаемся только мы втроем — я, Санни и ее раздутое унижение.

Она смотрит на меня с бессильной яростью в глазах. Кусает нижнюю губу и мелко дрожит — не от холода, а от того, что ничего не может сделать. Что ее «блестящий» план избавления от меня кончился тотальным расширением моих полномочий. Наверное, если бы мне захотелось отходить ее по заднице (но мне не захочется — еще руки марать) — Захаров дал бы санкцию и на это.

— Я тебя ненавижу, — шепчет она, глядя мне в лицо полными слез глазами. — Ты доволен? Получил свою власть? Теперь можешь издеваться надо мной официально?

Я смотрю на след своей пятерни на ее локте, делаю мысленную пометку контролировать свои солдатские рефлексы. Никаких других эмоций — тем более триумфа, как она себе надумала — во мне сейчас нет.

— Это не власть, Александра — это работа. И поверьте, я бы предпочел разминировать поле, чем нянчиться с вами. — Протягиваю руку. — Телефон. Сюда.

Она медлит секунду. Потом достает свой последний айфон и с силой вкладывает его в мою ладонь, нарочно царапая кожу длинными ногтями.

— Подавись.

Разворачивается и уносится наверх по лестнице на такой скорости, как будто на ней не каблуки безразмерной высоты, а беговые кроссовки.

Я смотрю ей вслед, потом — на ее телефон в вырвиглазном розовом чехле.

Она думает, что это конец, думает, что хуже уже не будет.

Наивная.

Наша война перетекла в новую фазу.

Теперь у нас оккупация, и я собираюсь установить здесь свои порядки — жесткие и злые.