Глава четвертая: Санни

Моя жизнь превратилась в реалити-шоу про тюрьму строгого режима, только вместо робы на мне кашемир от Лоро Пиано, а вместо надзирателя — двухметровая глыба льда с немецкой фамилией.

Он больше не Доберман.

Теперь я зову его «Гестапо»

И если бы у меня был дневник, сегодня я написала бы в нем: «Шел четырнадцатый гребаный день жизни под прицелом голубых мудаческих глаз». Но дневника у меня нет (и никогда не было), поэтому я развлекаюсь тем, что бесцельно листаю ленту Тредс в телефоне, пользуясь тем, что Гестапо смягчился и иногда дает мне его, пока мы в машине. С условием, что я не буду ничего постить. Не знаю, как ему это удается, но от мыслей о том, а не послать бы его нахер и нарушить договор, у меня предательски сжимается задница.

Наверное, это и есть пресловутый инстинкт самосохранения, проснувшийся во мне почему-то только сейчас.

Я сижу на заднем сиденье черного катафалка, уткнувшись в телефон, но кожей чувствую взгляд Гестапо в зеркале заднего вида. На меня он не смотрит — к слову, наверное, он импотент, потому что это первый в моей жизни мужик, которого я ни разу не палила за тем, что он пялится на мои ноги, сиськи или задницу.

Пространство вокруг — машины, пешеходы, окна домов — интересует его гораздо больше, чем моя, без преувеличения, роскошная сочная жопушка. Но когда на секунду наши взгляды встречаются в отражении, у меня по спине бегут мурашки. Не от страха, а от холода.

Чтоб тебе провалиться, гад.

— Мы пропустили поворот на СПА-салон, — замечаю я, снова уткнувшись в экран. — У меня запись на маникюр через двадцать минут.

— Запись отменена, — его голос звучит ровно, как навигатор — ноль эмоций, просто констатация факта. — Виктор Петрович распорядился доставить тебя домой сразу после пар. Сегодня семейный ужин.

Я сжимаю телефон так, что пластиковый чехол жалобно скрипит.

— Ты не охренел ли, Аггер? — я подаюсь вперед, врываясь в пространство между передними сиденьями. — Ты кто такой, чтобы отменять мои записи? Я не просила твоего мнения.

Он даже не поворачивает голову. Я вижу только его профиль: резкий, хищный, словно высеченный из гранита. Короткие светлые волосы, выстриженные по-армейски, открывают мощную шею. На ней, прямо над воротником рубашки, проклятый уродливый шрам — мне кажется, он его специально выставляет напоказ, чтобы портить мне аппетит и настроение. Каждый раз, когда вижу эту рваную кожу, хочется спросить, кто его так отделал, но я скорее откушу себе язык, чем проявлю интерес.

— Протокол безопасности, — отвечает он, плавно перестраиваясь в правый ряд. Его огромные руки с выпирающими венами лежат на руле так уверенно, будто он родился в этом кресле. — Твой отец сказал: университет — дом. Никаких остановок. Ты наказана, Александра. Забыла?

Наказана. Боже, мне двадцать лет, а меня посадили под домашний арест, как школьницу. И все из-за того случая с журналистом, как будто я сказала что-то такое, что никто не знает. Папа решил, что я «потеряла берега», и теперь мой мир сжался до размеров этой машины и моей спальни.

— Я тебя ненавижу, — выплевываю ему в затылок, развлекая себя тем, что пытаюсь найти хотя бы одну торчащую не в ту сторону светлую волосину. Но куда там — у Аггера даже стрижка «по стойке смирно».

— Не сомневаюсь, — спокойно отзывается он, хотя звучит это примерно как: «Да насрать вообще, что ты там обо мне думаешь». — Пристегнись.

Я падаю обратно на сиденье, скрещивая руки на груди. С любым другим это сработало бы. Олег бы уже извинялся, предлагал заехать за кофе или цветами. Но Аггер… Он непробиваемый. Он смотрит на меня, как на пустое место. Как на груз, который нужно доставить из точки А в точку Б, желательно, не поцарапав упаковку.

И именно это больше всего бесит.

В чате «Bitches Only» одно за другим всплывают сообщения, которые я пролистываю с легким вкусом зависти во рту. Катя только вчера вернулась с каникул в Риме и спамит нашу переписку огромным количество фото с закрытых вечеринок.

Лерун: Кстати, про вечеринки! Сегодня в SkyBar открытие сезона! Или для «итальянки» это уже слишком провинциально?))

Кэт: Я буду!

Я молчу, держу палец над клавиатурой, не в силах написать «нет».

Лерун: Санни? (тэгает мой ник)

Я быстро печатаю ответ, злобно поглядывая на затылок Аггера.

Я: Не могу. Я в тюрьме у Гестапо.

Кэт: Я пропустила начало Третьей мировой? Какое Гестапо?

Я: Локальное. Ужасное.

Лерун: Ужасно сексуальное и горячее Гестапо, с вайбом: «Убью за тебя».

Кэт: Та-а-а-а-а-ак, подробности?!

Лерун: Щас!

Я вижу, как она загружает медиа в чат и одергиваю себя, чтобы с досады не грызть ноготь.

Вечеринки в «Скай» одни из лучших в городе, а на открытие сезона всегда приглашают забугорных диджеев с мировыми именами. С семнадцати лет я не пропустила ни одной, но сегодня буду тухнуть на скучном вечере, слушать от отца, как мне правильно реагировать на ухаживания Евсеева, и смотреть, как мачеха жрет глазами моего телохранителя.

Справедливости ради — на него пялятся все особи женского пола в радиусе ста метров, где бы мы не появились. Это раздражает и бесит, потому что каким-то образом теперь в центре внимания не я и моя кредитка, а шрамированный айсберг.

Картинки Леры, наконец, загружаются в чат.

Я смотрю — и издаю громкий трубный стон раненой слонихи.

Аггер тут же ловит мое лицо в зеркале заднего вида, хмурится.

Я показываю ему средний палец — в отместку за то, что теперь даже в нашей болталке минимум десяток его фото с разных ракурсов: возле машины, со спины, вполоборота, когда прикуривает.

Я: Что, блядь, ЭТО ТАКОЕ?!!!!

Кэт: Ахренеть… У меня трусы мокрые! Что за блондинчик?! Где таких продают?! Я, наконец-то, знаю, зачем мне безлимит на карте!

Лерун: Новый телохранитель Санни)) Кэт, он метра два ростом, клянусь! Такой брутал!

Кэт: Кажется, я теперь знаю, кто будет в моей голове в следующий раз, когда я возьму «кролика» 😏

Я: Кать, ты не будешь мастурбировать на моего охранника! Лер, я ЗАПРЕЩАЮ его фоткать!!!

Кэт: Ревнуешь?

Лерун: Ревнуешь?)))

Они печатают этот вывод почти одновременно.

Я закатываю глаза и откидываю затылок на подголовник.

Пытаюсь смотреть в окно и не думать о том, почему моя жизнь стала такой… тухлой.

Из чата пищит уведомление — Лерка снова меня тэгает и пишет, что в клубе будет Марк и что он как раз интересуется (через ее брата, с которым они каким-то образом вместе тусуются), буду ли я на вечеринке. Марк — сын главного «застройщика», красивый, дерзкий и абсолютно пустой внутри, как и все они. Но сейчас, даже его компания кажется мне раем по сравнению с обществом Гестапо.

Я: У меня семейный ужин. Без вариантов, что меня отпустят.

Кэт: Сбросишь номер своего блондинчика?

Я: 🖕

Лерун: Она точно ревнует 😏

Я: Мне на него плевать. Он старый и скучный, как учебник.

Кэт: Старый?!

Лерун: Нашу Санни просто нормальные кобели еще не трахали — только щеночки. Прости ее, ибо не ведает, что несет))

Я: Лер, ты — сука.

Лерун: Кэт, спорим на 100 € что блондинчик скоро приручит нашу недотрогу?))

Кэт: Я в деле!

Я фыркаю. Приручит? Меня? Я — Александра Захарова, я и не таких чурбанов ем на завтрак и выплевываю косточки.

Хотя, глядя на широкие плечи Аггера, обтянутые дорогой тканью черной рубашки, понимаю, что тут косточками можно и подавиться.

Его физически слишком… много. Он как будто заполняет собой все пространство. С Олегом, я чувствовала себя хозяйкой машины, а с этим я тут словно заложница!

Мы въезжаем на территорию особняка. Ворота закрываются за нами с лязгом, похожим на звук тюремной камеры.

— У тебя час на сборы, — бросает Гестапо, глуша мотор. — В семь выезжаем в «Монако». Отец ждет.

— А ты? — ядовито спрашиваю я, выходя из машины — этот хам мне даже дверь открывает через раз. — Будешь стоять у столика и пускать слюни в салат?

Он медленно снимает солнечные очки. Его глаза — два долбаных Северных Ледовитых в миниатюре — прожигают меня насквозь. Я выдерживаю, хоть ощущается это реально почти, как физическая боль. Веду плечами, чтобы спрятать разбегающихся по спине мурашек — не будет ему удовольствия смотреть, как я хочу свалить от этих глаз за тридевять земель.

— Я буду там, где должен быть, — спокойно констатирует Аггер. — Иди собирайся, Александра. И надень что-нибудь… приличное.

— Что…? — Я чувствую, как в ответ на этот «модный приговор» мое лицо вытягивается до размеров какой-нибудь идиотской африканской маски. — Ты теперь и мои трусы контролируешь, Гестапо?

— Если потребуется, — невозмутимо, даже не дернув бровью, отвечает он.

— Так может, прямо сейчас и начнешь, м? — Становлюсь к нему впритык, так, чтобы упираться ремнем в его бедро. — А вдруг у меня месячные и мне нужно валяться в кровати, а не расхаживать по ресторанам? Поверишь на слово? Или полезешь проверять трусы? Только представь, что подумает папочка, когда узнает…

— Надень что-то приличное, Александра, — повторяет эта вытесанная в форме человека каменная глыба, — а не то, в чем ты обычно ходишь. Телефон.

Унижать он умеет так же хорошо, как и выбивать стекла в тачках прокурорских сыночков.

Я закусываю губу, чтобы сдержать рвущуюся наружу обиженную истерику.

— Пошел ты, — с натянутой, как у покойника улыбкой, вкладываю телефон ему в ладонь. И в отместку громко, до дребезжащих стекол, грохаю дверью «Мерседеса».

Забегаю к себе в комнату, закрываюсь изнутри — плевать, что по новым порядкам Гестапо мне это делать запрещено. Захочет зайти — пусть на хер сносит ее с петель, мудак!

Забираюсь в гардеробную, достаю коробку с логотипом обувного бренда, в котором у меня спрятана бутылка просекко и даже бокал — еще с тех времен, когда Диана пыталась внушить отцу, что у меня запущенный алкоголизм.

Открываю почти профессионально, без хлопка. Наливаю до пенной шапки, слизываю струйку со стекла, и иду к окну.

Отсюда — «прекрасный» вид на Аггера.

Он курит возле машины, лениво прислонившись бедрами к капоту.

Пускает струйку дыма куда-то в сторону.

Я на секунду залипаю на его профиль — четкий острый нос, скулы как у красавчиков из «дарк фэнтези», плечи…

Хватит, Санни! Он старый шрамированный Доберман, а не объект для фан-клуба!

Это из-за болтовни в чате я теперь не могу смотреть на него, как на шкаф. Я теперь, блядь, смотрю на него как на шкаф, на который обе моих подруги (очень искушенных в плане секса) хором пускают слюни. Как будто мне мало было, что с Гестапо и так в центре всего женского внимания — теперь Катя и Лера наверняка будут обсуждать его за моей спиной, несмотря на запрет.

Залпом допиваю первый бокал, наливаю еще и иду в гардеробную — охотиться за «самым приличным платьем».

Алкоголь приятно шумит в голове, размывая острые углы реальности, пока я лениво перебираю вешалки с тряпками пятизначной стоимости.

Как ты там сказал, Гестапо? Прилично?

Я выбираю платье-комбинацию из черного шелка. Оно в пол и на первый взгляд — вполне целомудренно для семейного ужина. Но у него есть секретики.

Делаю шаг — и разрез на бедре убегает вверх, обнажая ногу почти до трусиков.

А еще — настолько открытая спина, что видно копчик. И декольте, которое держится на честном слове и двух тонких бретельках.

Щедро наношу на кожу масло с шиммером — хочу сиять, как новенький «золотой» пластик, чтобы каждый мужик в ресторане сворачивал шею. Чтобы Аггер взбесился, отгоняя от меня взгляды.

— Ты бездушная стерва, Санни, — шепчу своему отражению, подкрашивая губы кроваво-красной помадой. — И тебе это нравится.

В зеркале на меня смотрит красивая кукла — идеальная укладка, идеальный макияж, пустые глаза. Папочкина гордость. Папочкин актив.

Я делаю последний глоток и прячу в сумку еще одну заначку из обувной коробки — маленькую серебряную фляжку с коньяком. В прошлый раз Аггер обыскивал мою сумку так что, наученная горьким опытом, прячу ее в потайной кармашек.

На трезвую голову я этот бал лицемерия, который почему-то называется «семейный ужин», просто не вывезу.

Когда спускаюсь, все семейство уже в сборе.

Отец, как всегда, в телефоне. А моя «обожаемая мачеха», Ди, как обычно — нацепила на себя половину содержимого своего сейфа с драгоценностями, приторно-сладкие духи и маленькое черное платье. Кажется, если она хоть немного в нем нагнется, то даже мой провокационный разрез скончается в муках целомудрия.

— Санни, детка, ты выглядишь… вызывающе, — мурлычет Диана, оглядывая меня с ног до головы. В ее глазах чистая и незамутненная зависть, потому что ее время, как бы она ни старалась, уходит, а мое — в зените.

— Спасибо, Диана. Ты тоже ничего. Для своего возраста, — улыбаюсь как отличница.

— Прекратите. Обе. — Отец морщится, наконец отрываясь от экрана. Смотрит на меня, но ничего не говорит.

Аггер стоит у дверей, как статуя — черный костюм, белая, расстегнутая на одну пуговицу рубашка. Этого достаточно, чтобы мой взгляд зацепился за острый, как плавник у акулы, кадык, тоже забитый татуировкой.

Сглатываю от колючих мурашек по коже.

Это просто фантомы, Санни — фантомы того вечера и крови на его руке. Бр-р-р.

Он тоже смотрит на меня — секунду, не больше. Взгляд скользит по разрезу на бедре, задерживается на декольте. В голубых глазах ничего не меняется, там по-прежнему ни одной живой эмоции, но я вижу, как дергается желвак на острой скуле.

«Гестапо» зацепило.

Я триумфально расправляю плечи.

И тут начинается цирк.

Диана, проходя мимо него, «случайно» спотыкается на ровном месте. Аггер рефлекторно подхватывает ее под локоть. Это длится несколько мгновений, но я вижу, как ее рука скользит по его предплечью, задерживаясь на бицепсе дольше, чем нужно. Как ногти впиваются в ткань пиджака, как будто она хочет разодрать ее до мяса, чтобы просочиться ему под кожу.

Сука.

Мачеха поднимает на него «Ты мой спаситель!»-взгляд, хлопает ресницами, изображая Лолиту.

Господи, меня сейчас стошнит.

— Ох, спасибо, Александр. — Диана продолжает цепляться за его руку своей куриной лапой.

Меня накрывает волна горячей липкой злости. Не потому, что я ревную этого каменного истукана — боже упаси! А потому, что она трогает его — моего телохранителя, мою игрушку!

Аггер аккуратно, но твердо снимает ее руку и отстраняется.

— Смотрите под ноги, — сухо говорит он без намека на ответную улыбку.

Мачеха краснеет, поджимает губы и садится в машину к отцу.

За одно только это унижение, я готова снизить градус собственной стервозности.

Аггер открывает мне заднюю дверь.

— Это на тебя так платье подействовало? — не могу удержаться от ехидного комментария. — А если я скажу, что под ним нет белья — ты вернешь мне ключи от «Порше»?

— Слишком провокационно, — говорит еле слышно, когда проскальзываю мимо него в салон. Вибрация его голоса касается моих плеч. — Насчет белья — надеюсь, ты не серьезно, Александра.

— А тебе какое дело, Гестапо? — шиплю я.

— Боюсь, что придется ломать пальцы каждому, кто тоже решит это проверить.

— Тоже? — Теперь и я, как мачеха, тупо хлопаю ресницами. — Ты охренел?!

Он дергает бровью, предлагая мне самой додумать, что означает это «тоже».

Захлопывает дверь… и мое сердце, на минуту споткнувшись, пускается в галоп.

Мне снова категорически нечем дышать с ним в одной машине, потому что его снова, как будто слишком много, хотя в салоне «катафалка» столько места, что здесь может слон станцевать.

Боже.

Я кошусь на боковое стекло, потом вопросительно на Аггера, в надежде, что он разрешит хотя бы струйку воздуха. Наверное, у меня сейчас взгляд побитой суки, потому что он милостиво опускает стекло ровно на один палец. Я прилипаю к дверце, жадно подставляя рот под струю свежего, наполненного озоновым запахом дождя воздуха.

До ресторана доезжаю исключительно на таком «искусственном дыхании».

А когда Гестапо останавливает машину — впервые не жду, что откроет (хоть за все время, что он работает на папу, делал так раз или два) и сама выскакиваю наружу, чуть не навернувшись с высокой подножки на своих логотиповых каблуках.

Мне нужно выпить, боже.

Много.

Чтобы мир снова заиграл разноцветными красками — сейчас он стал предательски моноцветным — белым, как волосы Гестапо, голубым, как его же глаза. И черным, как злость, разъедающая меня в ответ на то, что как только мы входим, он снова превращается в магнит для женских взглядов. Господи, почему нельзя носить какой-то… я не знаю, худи, размером как мешок?! Кому нужны эти черные рубахи и пиджаки, в которых он похож на долбаного Джеймса Бонда?!

Я раздраженно плюхаюсь на стул, утыкаюсь взглядом в меню.

Ресторан «Monaco» — это место, где еда невкусная, зато ценник в меню по длине, как номер телефона. Здесь собираются такие же, как мой отец — люди, которые решают вопросы.

Несколько секунд тупо пялюсь в планшетку, а потом все-таки не выдерживаю и поднимаю взгляд на миллиметр за краем. Аггер стоит у колонны, метрах в трех от нас, скрестив руки на груди. Он не ест и не пьет, кажется, вообще никогда! Он работает — его взгляд постоянно перемещается по залу, фиксируя входы и выходы.

Но я жопушкой чувствую, что периферийным зрением он видит каждый мой жест.

После той выходки в «Арсенале» прошло уже две недели, но его бдительность никуда не делась. Он как будто все время настороже и в ожидании, что за дичь вызреет в моей голове на этот раз.

А в моей голове зреет… я не успеваю понять что, потому что, засмотревшись на его шею и кадык над расстегнутым воротником рубашки, упускаю момент, когда он поворачивает голову. Мы секунду — или даже меньше — смотрим друг друга. Его лицо абсолютно ничего не выражает а потом бровь дергается в насмешливом жесте — похожем на тот, который был у машины, когда Гестапо вывалил зудящее в моем мозгу «тоже». Я сначала даже не врубаюсь, что его так веселит на этот раз. Пока он не подсказывает, скашивая взгляд чуть вниз, на меню.

Господи! Черт, боже!

Вот уже пять минут я, оказывается, «старательно вчитываюсь» в перевернутый вверх ногами текст.

Хорошо, что в это время подскакивает официант и послушно исполняет мою просьбу передвинуть стул. Теперь я сижу к Гестапо спиной, надеясь, что вид моей голой до самого копчика спины и золотого шиммера на коже, притягивающие мужские взгляды, действуют ему на нервы.

Мы сидим за угловым столиком. Отец и Диана напротив меня, так что приходится терпеть ее слащавые ужимки и попытки изображать заботливую жену в перерывах между тем, как она лапает моего охранника совершенно очевидным взглядом.

— Виктор, милый, попробуй фуа-гра, — иногда для дела щебечет она, делая вид, что ей категорически не хватает внимания моего отца, пока он мычит и переписывается с кем-то в телефоне.

Мне тошно. Я допиваю бокал вина, едва ли притронувшись к карбонаре и филе-миньон.

Диана, как будто выдав себе разрешение на официальный флирт, раз законный муж игнорит ее попытки «играть в семью», снова поворачивается к Аггеру. Она — все-таки нужно это признать — красивая баба, и аппетитно сделана в правильных местах. На ней мое провокационное платье выглядело бы как штраф за нарушение норм общественной морали, а на мне… ну, что сказать — сисек, на которые месяц работала вся силиконовая промышленность, в моем декольте нет.

Я дергаю подбородком, буквально на подлете запрещая себе повернуть голову на подлете ее взгляда.

Знаю, что она пялится на мое Гестапо, как кошка на сливки.

Сука.

— Александр! — громко зовет она. — Присаживайтесь к нам. Не стойте над душой. Виктор, скажи ему. Пусть выпьет вина.

— Он на работе, Диана, — бурчит отец.

— Глоток вина работе не помешает. Он выглядит, как ходячий иск за стресс на рабочем месте! — Краем глаза замечаю ее игривую улыбку. И как крутит ножку бокала. И как проводит языком по краю, как бы слизывая капли, но для меня это выглядит, как призыв повторить с моим охранником все то же самое. — Александр, вы женаты?

Я с грохотом роняю вилку на тарелку. Звук в этой вылощенной тишине получается до противного резким. Несколько человек за соседними столиками оборачиваются.

— У тебя ранний климакс или просто недотрах, Ди? — громко спрашиваю я. Кажется, если бы не утроенный мною грохот, следующим делом она поинтересовалась бы размером его члена.

Повисает тишина. Отец, с побагровевшим лицом, медленно поднимает на меня взгляд.

— Александра, — громко шипит он, — выйди из-за стола. Немедленно. И приведи себя в порядок — ты снова напилась!

— Я говорю правду! — Вскакиваю, чуть не опрокинув бокал. — Господи, пап, ты что, правда ничего не видишь?! Она пялится на моего охранника так, словно хочет залезть к нему в трусы! Это мерзко!

— Деточка, я просто вежлива к обслуживающему персоналу, — хлопает глазами Диана. Боже, награда гильдии киноактеров, наверное, придет к ней пешком — этой игре в благородную работодательницу, позавидовала бы Мэрил Стрип! — Отец прав — тебе нужно… освежиться и проветрить голову. Кстати, Виктор, я знаю адрес рехаба, в котором…

— Отлично, почему бы тебе самой не воспользоваться своим советом и не пролечить там бешенство пиз…!

— Александра! — на этот раз отец не сдерживается и рявкает так, что дребезжит не только посуда, но и мозг внутри моей черепной коробки. — В туалет. И не возвращайся, пока не будешь готова извиниться и вести себя соответственно!

Я фыркаю, хватаю клатч и демонстративно покачивая бедрами, иду в сторону дамской комнаты. Взгляд Аггера в спину — тяжелый и давящий — ощущается, как будто он повесил на меня огромную табличку: «Не трогать — взрывоопасно».

На секунду мне хочется, чтобы вместо этого на той воображаемой табличке было написано: «Не трогать — Аггер убьет!», но этого, конечно, никогда не будет. Я знаю, что мои охранники, кто помоложе, всегда украдкой пускали на меня слюни, но никто из них не рискнул перейти черту — по многим причинам, но в первую очередь потому, что я не давала никаких одобрительных намеков и потому, что за такое мой отец кастрировал бы собственными руками.

Но Гестапо…

Он смотрит на меня, как на пустое место. И иногда — как на проблему.

Но точно не как на женщину, даже если бросает что-то вроде «тоже».

Господи, Санни, хватит! Он просто… старый шрамированый мужик и вообще не твой типаж!

В коридоре, ведущем к туалетам, полумрак и тихо. Я прислоняюсь к прохладной стене, пытаясь отдышаться и унять дрожь в руках. Открываю клатч, достаю фляжку — пара глотков обжигающего алкоголя подействуют лучше любого успокоительного. А лучше выпить все залпом, чтобы вернуться за стол в состоянии глупой, ничего не понимающей рыбки, которая плевать хотела на попытки отца подложить меня под Евсеева и на то, как мачеха раздевает глазами моего личного охранника.

Тупоголовой рыбке жить легче — она просто не задумывается над слишком сложными вещами.

— Даже не думай.

Тень накрывает меня раньше, чем я успеваю сделать первый глоток.

Чертов Аггер. Как, вот просто, блядь, КАК?! — можно двигаться настолько бесшумно с такими габаритами?!

Я вздрагиваю, пряча фляжку за спину, как пойманная с поличным преступница. Слишком поздно соображаю, что вообще-то минуту назад решила забить на его контроль и все, что он обо мне думает.

— Уйди. Это женский туалет, извращенец.

Он, как будто не слышит — делает шаг вперед, загоняя меня в угол между стеной и огромной кадкой с пальмой. Теперь он слишком близко, его запах — сигареты, металл и что-то очень колючее, морозное — ударяет в голову сильнее вина. Я пытаюсь не дышать носом, но когда «аггер-парфюм» попадает на язык через мой раскрытый рот, становится еще хуже. Намного, намного хуже.

— Отдай, — он протягивает руку.

Я пялюсь на его шершавую широкую ладонь с длинными пальцами.

Представляю то, от чего кровь предательски ударяет в кончики ушей и быстро задираю подбородок, глядя в его ледяные глаза.

— Пошел ты знаешь куда, Гестапо? В отличие от некоторых, я не работаю сторожевым псом и имею право напиться вдрызг. А папочке отчитаешься, что ты нашел меня уже такой — он тебя любит, он тебя не накажет.

Аггерский уголок рта едва заметно дергается.

Как у собаки, которая готовится укусить.

— Ты еле стоишь на ногах. Отдай фляжку, Александра, или я заберу силой.

— Попробуй, — шепчу я, откровенно и на всю катушку его провоцируя.

Это все проклятый запах.

И дурацкие слова суки Леры: «Просто нашу Санни еще не трахали нормальные кобели…».

Я вижу, как зрачки Аггера расширяются. Он делает резкое движение, перехватывая мое запястье еще до того, как я сама пойму, что собиралась сделать — снова зарядить ему по роже? Или броситься на шею?

Татуированные пальцы сжимаются, как стальной капкан.

Больно так, что на мгновение хочется зажмуриться. Но эта боль почему-то… тянет.

Правда, наваждение длиться всего секунду, потому что в следующую Аггер выкручивает мне руку, не ломая, но заставляя разжать пальцы. Фляжка падает на ковер с глухим стуком.

— Ты делаешь мне больно! — шиплю я, пытаясь вырваться. — Пусти! Я скажу отцу!

— Говори, — он наклоняется ближе, немилосердно сгибаясь. Его лицо в сантиметре от моего, холодный голубой огонь его глаз словно режет на куски все живое, что еще во мне осталось. — Иди и скажи ему, что ты пьешь в туалете, как маленькая блядь, а я пытаюсь остановить тебя от очередного дешевого спектакля.

Маленькая… блядь.

Слова бьют наотмашь, так сильно, что у меня начинают гореть щеки, как будто он только что их отхлестал.

Я все про себя знаю — я продукт своей экосистемы, маленькая яркая тупая рыбка в красивом аквариуме за стеклом. Я — папочкин самый ценный актив, существо, рожденное для того, чтобы в нужный момент раздвинуть ноги перед тем, с кем он решит соединить бизнесы — сколько себя помню, разговоры об этом ведутся почти без цензуры.

Но то, что Доберман считает так же…

Спокойно, Санни, он просто обслуга. Человек, чьим мнением ты должна подтереть задницу. А прямо сейчас не раскисать, а показать, где его долбаное собачье место!

Я замахиваюсь свободной рукой, чтобы влепить ему еще одну пощечину.

Стереть с этой красивой рожи ухмылку превосходства и абсолютное понимание своей власти надо мной в этот момент.

Но на этот раз он готов — молниеносным, змеиным движением перехватывает и вторую мою руку.

Рывком прижимает меня к стене — не ласково, а так, что от удара дребезжит позвоночник.

Теперь я как будто распята перед ним.

Моя грудь тяжело вздымается. Между нами есть немного пространства, но я все равно чувствую исходящий от его тела жар. Память очень «вовремя» подкидывает обрывки воспоминаний — грудь у него твердая, как камень. Сердце бьется ровно, всегда, даже когда мой зад вертелся у него на плече прямо перед носом.

— Никогда. — шепчет возле моих губ Аггер. Его голос не поменялся, но теперь в нем очевидная угроза. — Никогда больше не смей поднимать на меня руку, Санни. Я не твой папочка. И не один из твоих глянцевых мальчиков. Я могу и ответить.

Мы стоим так секунду, две, вечность.

И я, мать его, тону в этих глазах — абсолютно добровольно.

Мне страшно от того, что одним легким движением он может сломать мне обе руки, но внизу живота скручивается тугой, горячий узел.

Он может сделать со мной что угодно, прямо сейчас.

Он может… а мое горло перехватило тугим кольцом его запаха и ауры тотального контроля над моим телом. Я даже закричать не смогу.

Но… кого ты обманываешь, Санни? Ты не хочешь звать на помощь.

Я уже собираюсь прикрыть глаза, отдаться ощущению — он же меня сейчас поцелует, да? — но в последний момент замечаю, как меняется аггерский взгляд.

Ледяная ярость исчезает, сменяясь настороженностью.

Он так резко отпускает мои руки, что они обессиленно падают вдоль тела и ногти противно врезаются в бедра даже через ткань платья. Доберман не отходит — только поворачивает голову, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышу.

Здесь кто-то есть?

Даже если бы я хотела что-то увидеть — это абсолютно невозможно, потому что его широченные плечи заслоняют вообще все на свете.

— Уходим, — изменившимся тоном приказывает он. У меня снова мурашки по коже, но на этот раз реально от страха.

— Я не… — Пытаюсь отодвинуться. Тупое упрямство, но это уже в крови.

— Заткнись и иди.

Гестапо хватает меня за локоть, уже не для того, чтобы наказать, а чтобы вести.

Грубо, жестко разворачивает к черному ходу.

— Мой клатч! — пищу я.

— Живо, Санни.

Он тащит меня по коридору, практически не давая касаться пола ногами.

Мы вылетаем на задний двор ресторана, где стоят мусорные баки, темно и идет мелкий противный дождь.

— Аггер, ты больной?! — кричу я, когда он подтаскивает меня к машине, которая, оказывается, припаркована здесь, а не у парадного. Когда он успел ее переставить? — У меня семейный ужин, забыл, придурок?!

— Отец уедет с охраной. Ты едешь со мной.

Он открывает заднюю дверь и буквально швыряет меня внутрь. Я падаю на кожаное сиденье, путаясь в подоле платья и больно ударяясь коленом.

— Какого хрена?! — ору от обиды, но не на то, что обращается со мной как с тряпкой, а потому что от флера «сексуального красавчика-телохранителя» не осталось совсем ничего. Он все тот же грубый Доберман — и я еще никогда не падала так жестко с вершины собственных иллюзий.

Аггер уже за рулем — блокирует двери.

Двигатель ревет. Мы срываемся с места так, что меня вжимает в спинку кресла.

Я ищу его взгляд в зеркало заднего вида — и еще плотнее вжимаюсь в сиденье. Только на этот раз дело не в рвущейся вперед тачке.

Дело в том, что его лицо стало другим.

Исчезла маска скучающего телохранителя.

И он больше не притворяется высокомерным ублюдком.

Остался только хищник — сосредоточенный и опасный.

Готовый убивать.

— Опусти голову вниз, — приказывает он, глядя в боковое зеркало. — И не высовывайся, пока я не разрешу.

— Что происходит?! — Только теперь с ужасающей ясностью до меня доходит, что происходит что-то плохое. Хмель из головы выветривается моментально, а от страха и паники предательски громко стучат зубы.

— Просто молчи, Александра.

Я обхватывая себя руками. Сердце колотится где-то в горле.

Впервые за две недели я не ненавижу его.

Впервые я рада, что за рулем именно он — этот шрамированный доберман, а никакой не милый той-терьер.

Потому что в темноте за нами загораются чьи-то фары. И они приближаются.