Глава двадцать седьмая: Санни

Я медленно открываю глаза, чувствуя, как каждая мышца в моем теле отзывается тягучей, сладкой тяжестью. Это не тяжелая усталость, от которой хочется стонать — это нега, пропитавшая мои кости до самого основания.

Мой живот, бедра, мои соски — все кажется обожженным его руками, губами и языком.

Мне кажется, Гестапо задался целью меня разобрать и собрать заново, по своим лекалам и чертежам, потому что чувствую я себя именно так — новой Александрой Захаровой, которая не существует самостоятельно, а принадлежит самому лучшему в мире мужчине. И если бы в моем теле была хоть капля сил — я бы точно разбудила его одним из самых не гуманных, но очень порочных способов, которые бесконечно крутятся у меня в голове.

Но я, кажется, едва ли могу дышать, и вряд ли — сильно активно шевелиться.

В комнате Аггера — густой полумрак: тяжелые шторы задернуты наглухо, и только сквозь крошечную щель пробивается тонкая, полоска солнечного света, похожая на лезвие.

Я лежу на боку, зарывшись лицом в подушку, которая пахнет его кожей — мускусом, табаком и морозом. Смесью запаха, от которого у меня до сих пор кружится голова. Наверное, так будет всю жизнь. Я согласна.

Его я чувствую спиной — огромное надежное пульсирующее тепло, которое прижимается сзади, так плотно, как будто даже во сне защищает меня от всего. Даже от дурных снов, хотя рядом с ним они точно никогда не будут мне сниться. Ощущение ровного и глубокого дыхания на моей шее заставляет волоски на коже встать дыбом. Мне на минутку все-таки становится страшно от того, что если сейчас пошевелюсь — хрупкое марево счастья рассыплется, но я все равно пробую сдвинуть ногу, чтобы немного размять затекшие мышцы.

И тут же натыкаюсь на что-то очень тяжелое, придавившее мои ноги к матрасу.

Осторожно приподнимаю голову и с трудом сдерживаю приступ смеха — на наших с Аггером ногах, прямо поверх покрывала, бесцеремонно развалился Гарм. Обычно он лежит с достоинством, сложив лапы и взирая на мир, как обсидиановый сфинкс, но сейчас развалился, как коврик, и спит так крепко, что подрагивают ноздри и дергается лапа. Ночью, когда мы, обессиленные, лежали в переплетенных простынях после третьего — или четвертого? — раза, Гарм начал скрестись в дверь. Перед уходом я заперла его в комнате, а потом уже не было сил даже на то, чтобы пошевелиться. Аггер в ответ на скулеж недовольно зарычал, что у этого пса совершенно нет понимания о личных границах хозяев, но все-таки встал — хмурый, голый, охуенно сексуальный. Открыл дверь — и Гарм без разрешения по-хозяйски запрыгнул на постель, прямо на его место рядом со мной. Правда, после обещания Вожака надрать ему уши, если не уберется, все-таки перебрался в ноги, выразительно вздохнул и всем видом дал понять, что оттуда его теперь не сдвинуть даже краном. Аггеру осталось только выругаться и завалиться обратно, мгновенно притягивая меня к себе со словами, что это место он не уступит даже нашему псу.

Нашему… Я повторяла это слово каждую секунду, пока проваливалась в сон.

Я снова прикрываю глаза, наслаждаясь каждой секундой.

Между ног до сих пор ощущается жжение — Аггера было много, он был везде и он точно не приукрашивал, когда обещал не выйти из меня до утра. Брал меня жестко, по-мужски, заставляя выгибаться и кусать подушку, чтобы мой крик не разбудил весь особняк. А потом — медленно, почти мучительно нежно вылизывал мой оргазм. Кажется, в конце я просто расплакалась от переизбытка эмоций и гормонов абсолютно счастья в крови.

Так что теперь я знаю вкус его кожи, и как напрягаются его мышцы за секунду до оргазма, знаю каждую нотку тембра голоса, когда хрипло шепчет самые восхитительно грязные вещи, от которых мое удовольствие взлетает за облака.

Движение за спиной заставляет вынырнуть из воспоминаний.

Затаив дыхание, прислушиваюсь, как просыпается мой Доберман, потому что это очень хорошо ощущается кожей.

Его тело мгновенно, за доли секунды, переходит из состояния глубокого сна в режим полной боевой готовности. Мышцы натягиваются, рука на мне сжимается в стальной обруч. Наверное, это должно бы быть страшно, потому что ощущается как будто попала в заложники к профессиональному параноику, но мне нравится этот рефлекс. Я в него влюбилась в тот день, когда вдруг поняла, что смерть может прийти даже к тем, кто носит «Гуччи» и брендовые «гвозди».

Но проходит мгновение, Аггер вспоминает — и я чувствую, как напряжение уходит из его рук, а дыхание мне в затылок становится более горячим. Горячая шершавая ладонь ложится мне на бедро. Медленно скользит вверх, подминая под себя остатки простыни, доходит до талии и собственническим жестом притягивает меня спиной к мускулистому животу.

— Доброе утро, Соска. — Голос у него утром такой низкий и хриплый, что низ моего живота, несмотря на ночной марафон, снова наполняется сладкой тяжестью.

— Доброе, — отзываюсь. Не открывая глаз, блаженно подставляю под колючие губы сначала место под ухом, потом — беззащитную кожу чуть ниже затылка.

Слышу, как Аггер хмыкает, приподнимается на локте.

Губы касаются плеча — сначала нежно, почти невесомо, а потом — сильнее, вместе с зубами, оставляющими на моей коже собственнический поцелуй.

— Ай! — Я в шутку пищу и, наконец, разворачиваюсь к нему лицом.

Почти сразу начинаюсь задыхаться от нежности и любви — не знаю даже, от чего больше. После сна у него немного взлохмачены волосы, глаза сонные, но уже полностью затоплены голодом, который он за ночь мной так и не удовлетворил. Кажется, мой зверь не откажется от добавки.

— Доброе утро, Александра Викторовна, — татуированная рука ныряет мне под спину, прижимая к себе так плотно, что я кожей чувствую его утреннее возбуждение.

Блаженно зажмуриваюсь и начинаю издавать низкие вибрирующие звуки горлом.

— Между прочим, — провокационно улыбаюсь, запускаю пальцы ему в волосы, притягивая ближе, — у меня из-за тебя болит все. Каждый миллиметр.

— Какая жалость, что мне не стыдно. — Ладонь накрывает мою грудь, большой палец начинает медленно, дразняще кружить по соску, заставляя его мгновенно затвердеть, а мое тело — податливо выгнуться навстречу. — Ты вчера так сладко скулила и просила еще. Я — хороший сотрудник, Александра Викторовна. Выполняю любые капризы клиента.

— У клиента есть еще одно пожелание… — Тянусь первой, вовлекаю его губы в сонный долгий поцелуй.

Плевать, что зубы мы не чистили — на его губах мне до сих пор чудится собственный вкус.

— Только одно? — Отрывается чтобы спросить — и тут же снова обрушивается на мой рот, бесцеремонно поглаживая кончиком языка кромку зубов.

Собираюсь ответить, что у меня за ночь успела образоваться зависимость от его… м-м-м… лизательных талантов, но не успеваю, потому что в наш маленький утренний диалог врывается громкий протестующий вздох Гарма. Он тоже зевает, задирает лапу и так активно чешется, что кровать под нами начинает ходить ходуном.

Саша отрывается от моих губ, стреляет в пса свирепым взглядом.

— Свали с кровати, Гарм.

Пес открывает один глаз, смотрит на вожака, лениво оценивая степень реальной угрозы, и… просто переваливается на другой бок, выкладываясь лапами вверх. Кажется, у него сегодня тоже очень ленивый утренний настрой, хотя обычно готов нестись на улицу по первому свистку.

— Он тебя совершенно не боится, — смеюсь, прижимая лоб к Аггерскому плечу. Тоже целую, нарочно так, чтобы получился громкий «чмок», а на чернилах татуировок остался влажный след.

— Это потому что ты ломаешь всю мою дисциплину, разрешая этому засранцу лезть в кровать. — Саша перехватывает мои руки, заводит их мне за голову и нависает сверху, вжимая в матрас своим весом. Я от его глаз впадаю в экстаз, даже если он ничего не делает. Тело моментальной отзывчиво требует поддаться всему, что захочет хозяин этого взгляда.

— Накажи меня. — Уже откровенно выпрашиваю — облизываю губы, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как твердая эрекция с готовностью упирается мне в бедро. — У нас целый день — только вдвоем. Не хочу выбираться из постели.

Вчера, после того, как мы с Аггером немного разнесли чей-то кабинет, я вернулась в зал и еще битый час отбивала повинность «хорошей девочки и невесты», позволяя Кириллу кружить вокруг меня, но не позволяя дотрагиваться. Впрочем, после нашего возвращения из Ниццы он стал слишком дерганым и нервным, и на такие мелочи уже просто не обращает внимания.

Зато когда я начала ныть и просить отца отпустить меня домой, оказалось, что они с мачехой остаются на закрытую часть вечера, на всю ночь, а утром собираются в какой-то загородный клуб. Подозреваю, что все это опять же как-то связано с его попытками наладить дела, но вникать в это не хочу. Достаточно было услышать волшебные слова «так что нас не будет до вечера», чтобы воображение дорисовало все остальное.

В том числе и утро, которое сейчас, в реальности, оказалось намного вкуснее любой, даже самой розовой фантазии.

Но Аггера предложение валяться в кровати целый день, почему-то делает серьезным.

Он отпускает мои руки и садится на кровати, опираясь спиной о изголовье и притягивая меня к себе. Теперь я сижу между его ног, прижатая спиной к груди, чувствуя себя в полной безопасности и коконе абсолютного счастья. Бросаю взгляд по комнате — она обычная, небольшая, кратно меньше моей, с минимум мебели и аскетичным, типично мужским «дизайном». Но я готова идти с ним куда угодно, даже если у нас всю жизнь будут только вот такие четыре стены. Страха расстаться со всеми благами богатой жизни совсем нет. Может быть потому, что за двадцать лет жизни ни одно из них не сделало меня такой счастливой, как этот не очень разговорчивый, шершавый, самый лучший в мире мужчина.

— Ты не забыла, что нам нужно кое-что обсудить? — Чувствую, как укладывает подбородок мне на голову, немного взлохмачивая волосы.

Качаю затылок по его груди, произнося этим жестом медленное беззвучное «нет, не забыла». Я догадываюсь, примерно, о чем будет разговор. Не бегу от него, но меня немного беспокоит слишком уж серьезная интонация в его голосе. Но прятать голову в песок тоже не собираюсь — в конце концов, это я озвучила мысль о том, что готова бежать хоть за тридевять земель. Если мой Доберман придумал как — хорошо, самое время это обсудить.

Мысленно сосчитав до трех, выскальзываю из его рук — это просто пытка какая-то! — разворачиваюсь — и тут же снова забираюсь обратно, устраиваясь на его коленях так плотно, что легко обхватываю талию ногами.

— Я не передумаю, — абсолютно в этом уверена. Провожу пальцами по свежему шраму на его шее, задерживаюсь в том месте, где рана пересекает ключицу, и кожа там выпуклая, шершавая наощупь. — Так что если ты собираешься меня пугать или типа того…

Многозначительно клацаю зубами, изображая Гарма, когда он не в духе.

Мне кажется, что мой Доберман до сих пор в глубине души сомневается, что я справлюсь.

Саша улыбается в ответ на мой перформанс, потом мягко отводит волосы от лица, закладывая прядь за ухо. Я в ответ прижимаюсь губами к его ладони, оставляя дорожку легких поцелуев до самого запястья.

— Что это? — впервые спрашиваю, разглядывая странную татуировку на тыльной стороне ладони. Круг со странными линиями внутри и разными символами.

— Вегвизир, — не сопротивляется, расслабляет кисть и дает внимательнее рассмотреть. — Компас. Чтобы никогда не заблудиться и найти дорогу домой.

Прижимаюсь губами к этому странному знаку. Трусь щекой.

Желание принадлежать этому мужчине — захлестывает. Сразу так сильно, что щемит в носу.

— И где твой дом, Доберман?

Он мягко переворачивает меня обратно на спину, валит на подушки и придавливает своей восхитительной тяжестью. Мы сплетены так тесно, что ровные удары сердца в мою грудную клетку заставляют мое собственное стучать в унисон. Чувствую, как пальцы снова начинают блуждать по коже, задевают самые чувствительные точки.

— Дом там, где ты, мелкая.

«Люблю тебя» — снова говорю лишь губами.

— Скажи вслух, — требует Аггер, спускаясь поцелуями по моей груди, прихватывая губами соски — и следуя ниже.

Язык у него горячий, а намерения — предельно, восхитительно грязные.

— Люблю… — Со стоном развожу ноги, чувствуя, как влага снова заливает бедра. — Люблю тебя… очень, очень… очень…

Саша оставляет укус на внутренне стороне моего бедра — теперь там останется еще одна его метка. Таких на моем теле, кажется, уже много. Вот так восхитительно он меня присваивает.

Гарм все-таки спрыгивает на пол, встряхивается так, что хлопают уши, и с достоинством удаляется в мою комнату. Понимает, что его Вожак и Хозяйка собираются заняться чем-то настолько неприличным, что присутствовать третьим лишним — выше его собачьего достоинства.

А я… закрываю глаза и отдаюсь лучшему мужчине в мире, пропадая в нем снова и снова.

Падая в его бесконечность.

Из особняка мы уезжаем только к одиннадцати. Формально, я под охраной своего телохранителя, так что ничего подозрительного в том, что я собираюсь провести в его компании весь день, нет. Для всех у меня сегодня насыщенный график — СПА, шопинг, тренировка у Гарма на полигоне. Это далеко не первый раз, когда я уезжаю рано утром и возвращаюсь к полуночи, но впервые — другая, невыносимо приятная причина. Хотя детали все равно другие — Аггер переодевается в простые потертые джинсы и серую футболку «Найк», в которой его плечи кажутся еще шире, а татуировки и шрамы — выразительнее. На мне — простой короткий сарафан-разлетайка на тонких бретелях, и удобные босоножки. Я учла предыдущие ошибки и на всякий случай оделась так, чтобы его руки могли в любой момент добраться до любой точки моего тела.

Гарм занимает все заднее сиденье, периодически высовывая морду в приоткрытое окно и ловя ушами встречный ветер.

Первый день августа жарким маревом дрожит над капотом, а в воздухе пахнет почему-то не летом, а весной. В машине жарко, но кондиционер работает на минимуме, потому что сама попросила открыть все окна, чтобы чувствовать этот ветер.

— Воруешь меня? — поглядываю на профиль Аггера, одновременно отмечая, что на выезде из поселка он сворачивает не в сторону города, а от него. Любуюсь тем, как курит в окно, и второй рукой как будто играючи ведет большую неподатливую машину.

— Типа того, — на мгновение отрывает взгляд от дороги, мажет им по мне и проводит языком по губам. — Не против?

— Хочу быть максимально далеко от золотых стен, — соглашаюсь. Я на все заранее согласна — лишь бы с ним.

Когда проезжаем мимо небольшого стихийного рыночка, где бабушки в смешных цветастых платках торгуют тем, что я, может быть, пробовала всего раз в жизни, прошу его остановиться.

— Голодная? — Аггер притормаживает у обочины, помогает мне выйти и на секунду придерживает за талию. — Тут недалеко маленький ресторан — деревенский, но еда вкусная.

— Я хочу то, что здесь, — киваю назад, чмокаю его в колючий подбородок и несусь разглядывать разложенные на земле «прилавки».

Утром мы перехватили сэндвичи, которые остались в холодильнике и сейчас мой живот отчаянно требует еды. Вот такой, а не той, что подают, как в музее. У меня глаза разбегаются — хочется сразу все. Я только выбираю большую хлебную лепешку, еще горячую, в которую вонзаю зубы раньше, чем Саша за нее расплатится. Сулугуни, домашнее вяленое мясо и копченый стейк толстолоба — желтый и жирный. Аггер только успевает собирать все это в шелестящий пакет. В конце беру домашние персики — они небольшие и по виду смахивают на абрикосы, но кажутся почти прозрачными от сока. Их бабулечка отсыпает нам в большой кулек из газеты, и я прижимаю его к груди с ощущением полного счастья.

Когда возвращаемся в салон, все это моментально наполняет пространство ароматом жизни — обычной, но вкусной. Той, которую я вполне могу представить. Не могу удержаться — достаю персик, но Саша сначала споласкивает его водой. Я смеюсь и вонзаю зубы в мякоть, которая оказывается очень сочной и сладкой.

Мы снова целуемся — на этот раз медленно, тягуче, обмениваясь вкусом спелого персика.

А потом Аггер везет нас к речке — оставляет машину у съезда, пока мы с Гармом несемся к густо заросшему ивами берегу. Пес тут же ныряет исследовать камыши, а мы устраиваемся на поваленном дереве у самой воды. Хлеб рвем руками, а сулугуни расплетаем на маленькие ленточки, которыми кормим друг друга вприкуску с солониной. Это вкуснее, чем самые изысканные деликатесы в «Матиссе».

— Совсем не обязательно ждать удобный момент, чтобы сказать мне что-то такое, что мне не понравится, — первой начинаю разговор, прекрасно понимая, как мой суровый Доберман не хочет разрушать эту магию.

Он внимательно смотрит на меня — на руки, плечи, опускает взгляд на ноги, которыми я болтаю в сантиметре над водой.

И рассказывает.

Без прикрас.

О том, как придется уходить. Как нас могут искать. Где придется идти и насколько тяжело это будет. Спокойно и уверенно говорит, что будет очень сложно. И опасно. Что даже после того, как мы выберемся из страны — ничего сразу не закончится, и какое-то время придется жить с ощущением взгляда в спину. Быть очень осторожными и аккуратными.

Я не перебиваю.

Было бы страшной неправдой сказать, что ни разу за весь его монолог у меня не дергается от страха какая-то маленькая внутренняя паника. Если бы на его месте был кто-то другой — я бы давно сказала «стоп» и попросила вернуть меня в ту жизнь, где у меня, по крайней мере, всегда будет крыша над головой и подушка без клещей. Хотя, разве с кем-то другим я бы в принципе думала о чем-то подобном?

— Если ты пытался сейчас меня испугать, то… — Я жмурюсь, потому что легкий порыв ветра разгоняет листву и на лицо падают солнечные зайчики от воды. — Я не передумаю, Доберман. Я же сказала.

Он слегка хмурится, а потом берет мою руку, проводит пальцами по тонким запястья и идеальному маникюру. Не произносит это вслух, но я более чем красноречиво считываю намек на то, что эти руки не держали в жизни ничего тяжелее дизайнерской сумки и бокала шампанского. Справедливое замечание, я сама все это про себя знаю.

— Побег, мелкая, это не романтическое приключение. — Аггер целует мои костяшки — и откидывается назад, на руки, которыми упирается в шершавый ствол. — Я хочу чтобы ты это понимала. Знала, на что идешь. И… что если ты хочешь просто свободы, но без «отягощающих обстоятельств», то я… без проблем, короче.

До меня не сразу доходит, что он имеет ввиду.

И только потом, когда замечаю едва заметное нервное движение уголком рта, чувствую ужасную злость и бросаю в него косточкой от персика.

— Вот же придурок! Я без него дышать не умею, а он — «отягощающее обстоятельство»!

— Соска, я просто…

— Никогда больше так не говори, понял?! — Налетаю на него, как ураган — он подается, дает завалить себя на спину. Руки рефлекторно смыкаются на моих бедрах, не давая потерять равновесие, иначе мы бы тут же скатились в воду. — Я буду ныть, это ты хотел услышать? Буду жаловаться на мозоли на ногах, на холод и комаров. Возможно, буду прилипать к тебе, как банный лист, когда будет очень страшно. Но я буду с тобой и не попрошу повернуть назад. Никогда-никогда. Понял?!

— А как же сумки и шмотки? — немного прищуривается, разглядывая меня полными нежности глазами.

Я плавлюсь.

Я просто…

— Мне достаточно тебя и нашего добермана, Аггер. А все остальное — просто шум. — Легонько дую ему в нос, заставляя громко фыркнуть. — Не хочу, знаешь ли, как Диана прожить всю жизнь красивой мебелью!

Аггер вдруг тихо смеется — и на этом ставит точку в разговоре, как будто самое важное для себя уже услышал.

Мы проводим на берегу еще несколько часов — болтаем, кормим Гарма кусочками ветчины и сыра, иногда просто молчим, слушая, как шелестят ивы. Оба знаем, что это просто маленькое затишье перед бурей, но я хочу насладиться им до последней капли. Впереди целая неделя нервного ожидания, но ее еще предстоит как-то прожить — глядя на бесконечные кривляния Кирилла, стараясь не отсвечивать свою влюбленность в Добермана перед всем домом, а особенно — перед мачехой. Почему-то необходимость притворяться еще целых семь дней пугает меня больше, чем перспектива стереть в кровь ноги где-то в лесу.

Уже на обратном пути, когда солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая небо в невероятные оттенки оранжевого и пурпурного, Аггер меняет маршрут, сворачивая с трассы на узкую проселочную дорогу. Мы выезжаем к огромному, бескрайнему полю цветущего подсолнечника — тысячи золотых голов повернуты к заходящему солнцу, и этот океан желтого цвета кажется бесконечным.

— Чем это так вкусно пахнет? — Выхожу из машины вслед за ним.

— Медом? — предполагает он, ныряя прямо в это бесконечное теплое море.

Гарм, вымотавшийся за день, даже не просыпается — так и спит в удобном пространстве багажника. Я достаю плед, расстилаю его прямо на земле. Опираюсь спиной на колесо, вытянув ноги и думаю, что довольное собачье сопение — лучший саундтрек для этого дня.

Ничего сегодня не было таким же прилизанным и дорогим, как в моей обычной жизни.

Но почему-то каждая деталь ощущается правильно. По-настоящему.

Аггер возвращается через пару минут — весь в пыльце и с огромной охапкой подсолнечника. Я пищу от восторга, зарываюсь в букет носом и… ловлю кайфушки, когда мой большой сильный Доберман укладывает голову мне на колени, вытягиваясь рядом во всю длину. Он кажется немного уставшим и сонным. Красивым, даже с маленькими шрамами на лице.

— Можно я влюблюсь в тебя заново? — говорю шепотом, потому что чувства предательски забивают дух.

Этот смертельно опасный мужчина может убить человека голыми руками за несколько секунд — а сейчас лежит у меня на коленях, закрыв глаза и как будто дремая. Не чувствует даже, как по его щеке, деловито пробирая лапками, ползет большое оранжевое «солнышко».

И это почему-то кажется гораздо более интимным, чем все, что мы делали в постели.

Делает меня бесконечно счастливой именно здесь, на пыльной обочине, среди подсолнухов, с мужчиной, у которого нет ничего, кроме его чести и оружия.

Дорога домой забирает чуть больше времени — ни одному из нас не хочется возвращаться, поэтому Аггер едет максимально неторопливо. Иногда останавливается, чтобы поцеловать меня, один раз заваливает прямо на сиденье и, смеясь, рассказывает, что хотел меня трахнуть в этой тачке еще в тот день, когда я изображала роковую девочку и пыталась курить. Пока, когда мы все-таки это делаем, в шутку рычу, что если бы не его упрямство, мы могли бы заниматься сексом уже давным-давно. Он ничего не говорит — только закрывает рот поцелуем и берет меня грубо, по-собственнически, так восхитительно сильно, что я едва не разваливаюсь на кусочки.

И когда въезжаем за ворота особняка, где уже стоит машина отца и Диана как раз выходит, разглядывая поверх очков, как Аггер подает мне руку, в голове почему-то курсирует странная мысль, что что-то неуловимо меняется прямо сейчас. Может все дело в том, что рядом с машиной отца стоит еще один незнакомый мне автомобиль, а может в том, как хмурится мой Доберман, разглядывая двух выходящих из него мужчин в костюмах и с маленьким стальным чемоданчиком. На секунду переводит на меня взгляд — я мотаю головой, угадывая непроизнесенный вопрос: нет, я их не знаю.

— Александра, — голос отца останавливает меня едва мы с Аггером преступаем порог, — зайди ко мне в кабинет. Его взгляд на секунду перемещается на Добермана, смотрит на него чуть пристальнее, чем обычно — или это во мне просто говорит паника? — Одна.

У меня холодеют руки.

Он знает? Догадался или Диана что-то ему наплела? Или наше вчерашнее отсутствие все-таки не осталось незамеченным?

— Что-то случилось?

— Зайди.

— Мне нужно привести себя в порядок — мы ездили на полигон и от меня, кажется…

— Пять минут, — перебивает отец и скрывается по направлению кабинета, мужчины с чемоданчиком идут за ним.

Мы с Аггером быстро поднимаемся по лестнице, расходимся каждый в свою комнату, но тут же снова встречаемся где-то в центре моей гардеробной.

— Я их впервые вижу, — говорю сбивчиво, цепляясь пальцами в футболку на его груди.

— Все хорошо, я здесь, — он перехватывает мои запястья, несильно, но уверенно сжимает в ладонях.

Мне хочется закапризничать, сказать, что я лучше лягу и умру прямо тут, на полу, но вовремя вспоминаю наш сегодняшний разговор и то, что обещала быть сильной. Нельзя распускать сопли, когда еще ничего не случилось. Возможно, мне нужно будет просто снова подписать какой-то скучный документ — с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, пару раз я так уже делала. Папа всегда говорил, что это просто формальность и моя жизнь ровным счетом никак не менялась.

— Мне нужно в душ, — беру себя в руки.

Мы мимолетно целуемся, и ощущение его колючек на своем подбородке действует лучше всякого успокоительного.

В ванной кое-как привожу себя в порядок, наношу немного тональника на пару красных пятнышек на шее, оставленных аггерскими зубами, хотя все равно кажется, что у меня на лице написано, что меня очень вкусно жарили всю ночь и… пару часов назад.

Я спускаюсь вниз — Аггер с каменным лицом уже возле дверей кабинета. Ни намека на то, что совсем недавно он был голым и горячим в моих объятиях, но сейчас я не обижаюсь — мне достаточно обмена взглядами и того, как он мимолетно мажет взглядом по моей шее. Безошибочно угадывая место укуса, скрытое тональником. А когда прохожу мимо, его рука на долю секунды задевает мою — легко, совершенно незаметно постороннему взгляду, но я считываю в этом жесте такое необходимое сейчас: «Я здесь, ничего не бойся».

В кабинете так накурено, что хоть топор вешай. Отец сидит за столом, выглядя, мягко говоря, не очень: сигарета в пальцах подрагивает, под глазами залегли мешки. Сейчас он меньше всего похож на человека, который отдыхал весь день. Скорее уж, как на человека, который занимался решением каких-то проблем. И не похоже, чтобы успешно.

Он не один — за столом сидят те двое в дорогих серых костюмах. Открытый стальной чемоданчик лежит на столике, перед каждым — стопки бумаг и ноутбуки. Я сначала выдыхаю, потому что все это скорее похоже на очередное подписание какой-то бумажки, а потом — снова напрягаюсь, потому что похоже все равно как-то странно.

— Пап? — останавливаюсь у порога. — Что-то… случилось?

Отец машет рукой, предлагает сесть.

Один из мужчин — лысоватый, в странных очках — объясняет, что они здесь для того, чтобы оптимизировать семейные активы Захаровых. Отец объясняет, что это надо сделать прямо сейчас, потому что потом может быть «не до того». Мою попытку уточнить, что именно будет потом, обрывает на подлете и смотрит тем самым взглядом, которым обычно ставит точку в любых разговорах.

Внутренняя тревога нарастает с утроенной скоростью. Я ничего не понимаю в бизнесе отца, но слово «оптимизация» в этом доме обычно означает «спрятать деньги так, чтобы налоговая не нашла».

— Я решил открыть несколько трастовых фондов и счетов. На твое имя, Александра.

— Зачем? — Я округляю глаза. — У меня есть карта, мне хватает.

— Это не на карманные расходы, Санни. — Отец морщится. — Это… считай, что семейный резерв. Я больше никому кроме тебя не доверяю, понимаешь?

На мгновение маска непробиваемого бизнесмена спадает с его лица, обнажая панику. Она настолько сильная, что мне стоит огромных трудов тут же не вывалить, что сейчас на меня абсолютно точно ничего нельзя переводить! Что через пять или шесть, или, может быть, семь дней меня здесь не будет!

Но потом паника сменяется прищуром — тоже коротким, но на этот раз знакомым до тошноты. Обычно вот так он смотрит, когда по-черному лжет.

Оптимизация семейных активов папочка, или ты просто решил спрятать в меня деньги, как в долбаный сейф?!

Я толком не успеваю возразить, когда второй мужчина начинает быстро рассказывать, как будет проходить процедура — мои подписи и короткая верификация, ничего страшного.

Подписи я уже ставила, а вот слово «верификация» в таком контексте слышу впервые.

Снова ловлю взгляд отца — хмурый, предупреждающий, что лучше не дергаться.

А правда лучше?

Ко мне подвигают стопку документов на английском. Сплошной мелкий шрифт, термины, цифры с таким количеством нулей, что у меня рябит в глазах. Кипр, Каймановы острова — я действительно ничего в этом не понимаю.

— Александра Викторовна, подпишите здесь, здесь и здесь, — палец юриста с идеальным маникюром тычет в галочки.

Бросаю взгляд на дверь — хочется позвать моего Добермана и спросить, что мне делать и нужно ли подписывать вот это. Но я вовремя одергиваю себя за шиворот, напоминая, что он всего-лишь мой телохранитель, и если я попытаю втащить его в финансовые дела семьи, то…

В памяти всплывают угрозы мачехи, щедро замешанные на отягощающих обстоятельствах вокруг — нервы отца, истеричность Кирилла, «оптимизация».

Я подписываю лист за листом, прекрасно понимая, что не могу попросить паузу, чтобы прочитать проклятый мелкий шрифт. Наверное, если бы просто заикнулась о том, что хочу показать эти документы независимому юристу, отец собственными руками утрамбовал бы меня в тот стальной чемоданчик.

— Отлично, — юрист забирает бумаги. — И последний момент — биометрия. Еще пять минут, Александра Викторовна, и вы будете свободны.

Он достает из серебряного чемоданчика странное устройство, похожее на футуристический бинокль с подсветкой, и просит посмотреть в окуляры, обязательно не моргая.

Мои глаза сканирует красный луч — это не больно, но ужасно неприятно.

— Сетчатка принята. Теперь палец. Большой палец правой руки.

Я прикладываю палец к сканеру. Зеленый огонек мигает и гаснет.

— Готово, — устройство возвращается в чемоданчик и юрист моментально накрепко его закрывает и кодом, и ключом. — Поздравляю, Александра Викторовна. Вы теперь… очень обеспеченная женщина.

Мой отец невесело смеется.

— Я могу идти? — Встаю, чувствуя себя так, словно меня при толпе изваляли в чем-то липком и грязном.

— Надеюсь, ты понимаешь, что об этом никому нельзя рассказывать? — Голос отца останавливает меня за секунду до того, как кладу пальцы на прохладный металл тяжелой дверной ручки. — Это очень семейные дела.

На меня смотрит не только он, но и еще две пары глаз — пристально, как будто в их сетчатки тоже вшиты сканеры.

Я киваю и с облегчением выскальзываю за дверь.

Взгляд Саши ловит мой.

— Просто подписала еще одну бумажку, — говорю немного сбивчиво, убедившись, что поблизости нет лишних ушей.

— Точно? — прищуривается.

Мотаю головой — да, все хорошо.

Не хочу говорить о том, чего сама толком пока не понимаю. Тем более, все это теперь не имеет никакого значения — через неделю никакой Александры Захаровой больше не будет существовать. Я еще не знаю своего нового имени, но оно нравится мне хотя бы тем, что у той, новой меня, в анамнезе не будете никаких никаких сомнительных документов.