Глава двадцать девятая: Санни

Чуть раньше

Сегодня я впервые так пристально разглядываю свою гардеробную, потому что планирую подбирать не наряд на рейв-вечеринку и не платье для светского выхода под пристальные взгляды телекамер, а собирать сумку для побега.

Смотрю на стоящие особняком, словно в витрине музея, розовые «копытца» от Версаче, и рука сама тянется потрогать велюр на массивных каблуках. В них я была, когда выклянчила у Саши номер телефона, один даже зашвырнула ему в голову, а потом он, встав как принц на одно колено, застегивал его на моей щиколотке и это было настолько сексуально и чувственно, что у меня даже сейчас немного тянет в животе. Хочется схватить их и бросить в сумку — как память. Чтоб в той жизни, в которую мы пойдем, было хотя бы что-то из нашего прошлого.

Но… вспоминаю его слова о том, как и через что придется пройти и отрицательно машу головой красивой парочке — простите, ребята, но, надеюсь, следующая хозяйка будет ценить вас больше. Что будет с моими вещами после того, как обнаружится побег, мне почти безразлично. Главное, что ничего из этого не достанется мачехе — просто потому, что на скольких бы диетах она ни сидела, сколько бы зеленой ПП-шной жижи в себя не вливала, Диана все равно минимум на размер меня больше, а уж с ее сиськами в любое из моих платьев путь заказан.

Останавливаю свой выбор на сером спортивном костюме — какая-то коллаборация Адидас с рэпером или типа того, надевала его всего пару раз именно потому, что выглядит просто. А теперь эта вещь дождалась своего часа. Еще — джинсы, несколько простых черных футболок, носки, белье на несколько дней, пара запасных кедов на случай, если порвутся те, что будут на мне. Еще один запасной худи — Аггер сказал, что спать на земле точно будет не очень тепло.

Складываю вещи плотными рулонами, как он показывал.

Потом подхожу к туалетному столику, разглядывая себя в зеркало. Украшений на мне почти нет — в ушах бриллиантовые пуссеты, и хоть камни большие, невооруженным взглядом точно не понять их истинную стоимость. Огромное пошлое кольцо от Кирилла давно валяется на дне ящика — я не надеваю его с тех пор, как сказала Аггеру, что люблю. К счастью, и сам Евсеев давно не появляется ни в особняке, ни в сообщениях. Если бы не мой побег, то я молилась бы Вселенной, чтобы его исчезновение было как-то связано с той певичкой, но сейчас мне уже все равно. Если вдруг он раздумал на мне жениться — что ж, сказать ему об этом придется дверному замку моей комнаты.

И все же, на всякий случай, кладу в потайной карман пиджака пару своих личных украшений — даже если каждое продать за треть цены, сумма все равно будет огромная. Туда же отправляются паспорт, пачка наличных, которую я копила «на всякий случай», и маленькая аптечка.

Взвешиваю рюкзак — он не тяжелый, от силы килограмм пять, как учил Саша. Мне придется таскать его на себе, поэтому вес должен быть адекватный. Моя прошлая жизнь весит ровно столько же — и меня это почему-то ни капли не беспокоит.

Внимание привлекает какой-то шум на улице — мы сегодня как будто бы никого не ждем, но с самого утра постоянно приезжают какие-то машины, а час назад, к моему огромному облегчению, я заметила, что Диана тоже куда-то пакует вещи. Если они с отцом собираются куда-то на отдых — я станцую им вслед, потому что тогда у нас с Сашей точно будет пара дней форы, прежде чем нас хватятся.

Подхожу к окну и осторожно отодвигаю занавеску.

Внизу, во дворе, творится что-то странное. Первым в глаза бросается то, что охраны стало как будто больше, и теперь это не парни в костюмах, к которым я привыкла, а здоровые туши в камуфляже без опознавательных знаков. У большинства в руках какое-то оружие — меня до сих пор дергает от вида всего, что может стрелять, особенно сейчас, когда Аггера нет рядом.

Живот непроизвольно наполняется холодом, когда почему-то — не знаю почему — вспоминаю тех двоих мужчин и стальной чемодан с приспособлением для верификации. Они приехали на другой машине и с происходящим перед домом все это вообще как будто никак не связано, но тревога нарастает по спирали.

Подумав пару минут, все-таки набираю Аггера — мы договорились, что будем на связи каждую минуту. На всякий случай. Сегодня его выходной и я знаю, что он собирался точно так же потратить его на сборы, чтобы завтра днем, под предлогом, то мы везем Гарма на тренировку, мы двоем выскользнули из дома — и уже не вернулись.

«Абонент находится вне зоны доступа сети...»

Я пробую перезвонить, но ничего не меняется.

Тревога начинает обрастать ледяными шипами.

Чтобы не свихнуться, отхожу от окна, сажусь на край кровати и притягиваю к себе дремающего вразвалку Гарма. Почему-то кажется, что если бы происходило что-то плохое, мой верный доберман точно бы не спал так, словно мы в бронированном бункере.

— Все хорошо, — говорю и себе, и псу, — он просто занят. Может быть где-то там, где нельзя держать телефон включенным.

Хотя даже в теории не могу представить, чтобы это могло быть за место. Но много ли я в принципе знаю — золотая аквариумная рыбка с одной извилиной?

Подумав немного, все же пишу ему:

«В доме чужие люди с оружием, никогда раньше таких не видела. Мне немного страшно. Где ты?»

Отметки «Доставлено» нет. Одна серая галочка — одинокая и беспомощная.

В дверь коротко, властно стучат. Я вздрагиваю, едва не выронив телефон.

— Александра Викторовна, отец просит вас пока не выходить из комнаты, — раздается голос одного из охранников, которые присматривают за мной, пока Аггера нет. Только сейчас он звучит жестко и даже почти грубо.

Бросаю короткое: «Угу» и на всякий случай прячу рюкзак под кровать, накидывая сверху покрывало до самого пола. Гарм, наконец, просыпается, вздергивает уши и прислушивается. Мы смотрим друг на друга с тем видом, который бывает у двух разумных существ, которые говорят на разных языка, но понимают друг друга на уровне инстинктов.

Проходит еще около часа — на улице становится тише, но шум тревоги внутри становится громче. Пару раз Гарм проходится по комнате, прислушиваясь к звукам за дверью, а потом и вовсе ложится перед ней, занимая позу сфинкса. Но на этот раз он явно напряжен — уши и ноздри постоянно подрагивают, а когда я присаживаюсь рядом, тихо коротко скулит и тычется носом мне в ладонь.

— Все будет хорошо, Гарм, — шепчу, обнимая его за шею. — Это просто маленькие нервы. Знаешь, как в кино — всегда что-то происходит в последний момент, но это оказывается к лучшему.

Понятия не имею, откуда в моей голове эта оптимистичная ересь, если даже навскидку не могу вспомнить ни один фильм с подобным сюжетным поворотом. В голову лезет как раз совсем противоположное — о том, что в блестящий план героев всегда вклинивается неизвестный фактор и в конце — все умерли.

Ну ты и дура, Санни!

Мысленно стучу себя по лбу и запрещаю о таком даже думать.

Но сколько бы я себя не уговаривала — тревога с каждой минутой становится все больше. Я проверяю телефон, но проклятая серая галочка никак не хочет становится синей.

15:00. Ничего.

16:30. Одна галочка.

18:00.

Солнце начинает заваливаться за горизонт. Сегодня оно странно-красное, и комнату заливает густым неприятным оттенком пурпура, который окрашивает мои вытянутые ноги в красные полосы. Я подтягиваю их ближе, пригибая колени чуть ли не к подбородку, но этот мерзкий красный все равно мня достает. Он даже по полу скользит не как простое световое пятно, а как безобразная эфемерная лужа крови.

Только спустя какое-то время понимаю, что суета в доме прекратилась, и ей на смену пришла густая гнетущая тишина. Не слышно ни возни таскающей чемоданы Дианы, ни шагов охранника за дверью. Присматриваюсь — в щели под ней не видно даже его ног. Тотальное безмолвие нарушает только отдаленный гул машин где-то за воротами.

А потом, буквально за секунду, на небо наползают тучи и начинается такой адский ливень, что грохот дождя по стеклам кажется оглушает и почему-то похож на автоматные очереди, совсем как в тот день, когда за нами гнались бандиты.

Я не знаю, что думать, поэтому в голову сразу лезут мысли о том, что он меня просто… бросил. Что все это было… возможно, для отвода глаз? Чтобы я не подняла шум. Может быть, он каким-то образом узнал, что готовится что-то серьезное и не захотел связываться с обузой в моем лице. Особенно после того, как я подписала те документы — наверное, особенно важные.

Я пытаюсь гнать от себя эту чушь, но она настырно торчит в голове. мешая сосредоточится на голосе разума, который пытается сказать, что я просто себя накручиваю. Это ж такое типично женское — надумывать глупости, если он пять минут не отвечает на СМС. Правда, в моем случае, это не пять минут, а много часов, и он не просто «не отвечает», а вообще непонятно где. Может быть, едет в противоположную от меня сторону или…

Я зачем-то пробираюсь к нему в комнату через наш потайной коридор в гардеробной. Осматриваю застеленную кровать и вещи, которые лежат на своих местах как обычно. В шкафу — пара его рубашек, пиджак, джинсы и брюки. Улыбку вызывает аккуратно сложенные в ящике белье и носки. Я не знаю, как ведет себя человек, собирающийся не попрощавшись пропасть с радаров, но мне кажется, не так.

Я присаживаюсь на край кровати, притягиваю к груди подушку, вдыхая знакомый свежий запах — и в груди становится теплее. Как будто у меня там едва тлела свечка, а теперь разгорелись угли. Можно подождать его здесь, а когда выйдет на связь — такое ему устрою, чтобы больше не смел вот так пропадать! Лишу его секса на месяц за такие выходки, вот! Ну, или… на неделю, ладно.

Я судорожно шмыгаю носом, пытаясь не концентрироваться на том, что в последние дни все и так было слишком хорошо. Что это же… ну, так всегда бывает — после белой полосы идет черная и она почему-то всегда очень-очень черная. Попытки взять себя в руки окончательно сходят на нет, когда слышу шорох шин за окном — он не такой как обычно, а какой-то визгливый и глухой.

Я собираюсь встать, чтобы посмотреть, кто приехал в такое время, но не успеваю, потому что тишину разрывает короткий мощный гул. Вибрация от него настолько сильная, что пол идет гармошкой, сбивая меня с ног за считанные секунды. Пытаюсь ухватиться за край кровати, но пальцы ловят только пустоту и когда падаю, то голова с размаха летит прямо в край деревянной спинки.

От удара из глаз вылетают снопы искр, а во рту появляется вкус грязи.

Хочу его выплюнуть, но вместо этого мир перед глазами начинает стремительно раскачиваться, и я падаю почти плашмя, в самый последний момент успев выставить руку, чтобы не удариться головой.

Наверное, на несколько минут выключаюсь, потому что когда снова открываю глаза, требуется время, чтобы навести резкость на объекты вокруг и понять, где нахожусь. Когда марево перед глазами постепенно обретает контуры, вместе реальной картинкой мира в уши врезается вакханалия звуков — не могу выделить какой-то один конкретный, но от них по полу проходит частая вибрация. Где-то недалеко Гарм заходится в судорожном лае.

Но встать на ноги у меня снова не получается, потому что на меня обрушивается грохот взрыва — такой мощный, что стекла вылетают из окон и сыпятся на меня колючим болезненным градом. Закрываться от них руками почти не получается, я чувствую потеки на лице, и когда смазываю их ладонью, на пальцах остаются красные мазки.

Свет гаснет.

Со стороны моей комнаты раздаются шаги и незнакомые мужские голоса. Я оглушена взрывом и практически не разбираю слов, но один раз четко слышу «объект». Наверное, это обо мне? Боже, на нас напали?! Снова те люди, которые уже пытались меня убить?!

Я прижимаюсь к стене, закрываю рот и нос обеими ладонями, потому что дышу слишком громко. Запрещаю себе паниковать, но сердце гулко барабанит в висках, в груди и в животе одновременно.

Когда шаги затихают с одной стороны и начинают стремительно приближаться к другой — к двери в комнату Аггера, соображаю, что нужно перебежать через наш «тайный коридор». Выбегаю в гардеробную, и когда попадаю обратно в свою комнату, на мгновение застываю, потому что входной двери нет. Точнее, нет большей части стены, на которой она была, а дерево разметано в щепки на несколько метров вокруг. Ударная волна была такой силы, что часть мебели смело к противоположной стене.

Дым и противный горький запах стоят почти непроглядной стеной, от которой адски першит в горле и слезятся глаза. Я не знаю, правильно ли поступаю, но инстинкт подсказывает бежать. Как будто если я останусь в замкнутом пространстве, шансов запихнуть меня в мешок будет больше.

Я выбегаю в коридор — здесь дым настолько густой, что двигающиеся в нем тени напоминают монстров из фильмов Стивена Кинга. Я прижимаюсь к стене, быстро, насколько позволяет слабость во всем теле и общая дезориентация, спускаюсь к лестнице.

Снизу раздаются громкие очереди — раньше я слышала такие только в фильмах.

Не ору от страха только потому, что часть меня продолжает наивно верить, что все это происходит не на самом деле. Что я дойду до какой-то точки, которую не сможет обработать мой мозг — и просто проснусь.

С лестницы сворачиваю сразу направо — тут есть маленький незаметный проход. Можно срезать путь и незамеченной пробраться до кабинета отца, а там есть еще одна скрытая дверь — замаскированная под книжную полку. Господи, хоть бы она работала.

В коридоре мелькают тени, я жду секунду, прежде чем они тоже развернутся к лестнице — и, сделав глубокий вдох, делаю отчаянный рывок вперед. Это — мой прыжок веры. Почему-то кажется, что если добегу до двери — это будет почти равносильно свободе.

Дверь в кабинет точно так же сорвана с петель.

Я делаю шаг, спотыкаюсь на куске бетона и едва не подворачиваю ногу.

Внутрь почти что вваливаюсь и почему-то сразу чувствую здесь другой запах. Все так же воняет дымом и чем-то противно горьким — возможно, так пахнет порох — но теперь к этой вони добавился сладковато-металлический привкус. Тяжелый, мешающий дышать как удавка на шее. Он забивает ноздри и просачивается в горло.

Фигура в черном резко крутится на пятках.

Наставляет на меня оружие.

Я закрываю глаза, потому что все происходит слишком быстро даже для крика о помощи или мольбы о пощаде — не знаю, что бы вырвалось из моего рта первым.

Интересно, как ощущается смерть?

Как тишина или…

Мозг, наконец, догоняет то, что глаза увидели — но не заметили.

Светлые волосы.

Именно такие, того уникального платинового оттенка, за которые так отчаянно бьются модницы.

И голубые глаза чуть выше ужасного черного оружия, смотрящего куда-то мне прямо в лоб. В руках в черных перчатках оружие смотрится органично, словно продолжение руки.

— Аггер…? — произносит мой рот.

Ощущение ударившей в голову радости моментально застилает глаза слезами облегчения.

Он пришел!

За мной!

Боже, спасибо тебе, за этого лучшего в мире…

— Немец, сектор под контролем, — вперемешку с легким шипением, раздается откуда-то из его груди совершенно незнакомый мне мужской голос.

Сначала не понимаю, что происходит, даже пытаюсь списывать эти странные голосовые трансформации на никак не затихающий шум в голове, но все становится на свои места, когда он чуть отклоняет голову в сторону и говорит в маленькую черную штуку на груди:

— По Захарову минус, объект у меня.

И все это — глядя куда-то не на меня, а по центру лица, так, что хочется закрыть ладонью область переносицы.

Объект…?

Это… я?

Но и на этой мысли не получается сосредоточиться, потому что я, наконец, понимаю, что это за странный соленый запах, от которого першит в горле. Понимаю по огромной красной луже на полу, в центре которой в какой-то странно вывернутой неестественной позе лежит мой отец. Его лицо покрыто красными глянцевыми пятнами, а одна рука заброшена за голову, как будто он собирается поплавать.

Господи, я не понимаю, почему в эту секунду хочется изо всех сил, до хрипоты смеяться.

Тело начинает адски трястись.

Шарю вокруг в поисках опоры, не видя вокруг ничего, кроме узкого коридора впереди, направленного строго на этого мужчину в черном.

Это не Аггер.

Это какое-то черное существо с холодным безжизненным лицом и глазами убийцы.

Ну конечно, я обозналась.

Мой Доберман никогда бы не наставил на меня автомат, над дулом которого еще вьется тонкая струйка дыма. Из него только что стреляли?

— Санни, пожалуйста, — существо говорит его голосом и это звучит настолько правдоподобно, что на мгновение хочется бросить к нему в объятия, потому что в них мне всегда было безопасно.

Я даже руку поднимаю, делаю шаг, но нога неустойчиво скользит в красной луже, рация на его груди снова начинает шипеть и момент наполнятся липким, очень страшным осознанием.

— К тебе гости, капитан, — говорит уже какой-то другой голос, более хриплый и тяжелый. — Уводи объект, ребята прикроют.

— Плюс, — коротко отвечает он.

Мы снова секунду смотрим друг на друга.

Следующий шаг навстречу делает уже он — большой, преодолевая почти две трети расстояния.

Я шарахаюсь прочь, прилипаю спиной к стене.

Меня трясет все сильнее, пытаюсь выставить вперед руку, чтобы не дать до себя дотронуться, но она качается, словно ветка.

— Не… подходи…. — зубы клацают, прикусывая язык. — Капитан? Ты…? Боже…

Кто ты? Я тебя не знаю!

— Нет времени на разговоры, Санни, — он все-таки подходит, сминает мое сопротивление жестким вторжением в личное пространство. В голосе больше нет ни капли нежности — там только сухой металлический рокот профессионального убийцы. Или… боже, кто он вообще такой?! — Ты должна делать все, что я скажу. Четко, не задавая вопросов.

Хочу сказать, что меня сейчас стошнит, но не успеваю — потому что меня безобразно выворачивает прямо ему под ноги, на тяжелые черные, перепачканный пылью и кровью берцы.

Мой желудок словно сжимается до размеров грецкого ореха, исторгая из себя все, что не вмещается.

Рация снова шипит, но на этот раз я не разбираю ни слова — уши заложило.

Только когда Аггер снова жестко меня встряхивает, немного навожу фокус на реальность, хоть она все равно затянута дымкой и помехами.

— Подними руки, — требует его голос откуда-то сверху.

Я не очень понимаю — он хочет, чтобы я сдалась? Или зачем?

— Санни, блядь, приди в себя! — Сжимает мои плечи так сильно, что боль наконец отрезвляет.

Но вместе с ясностью в голову, как пули, одна за другой врезаются странные, страшные истины.

Он — капитан.

Он убил моего отца.

А я — просто…

— Капитан? — поднимаю на него взгляд, пытаясь отыскать на этом лице бесконечно любимые черты. Они там есть — все до единой, но это… я даже не знаю кто. — Кто ты такой?! Не трогай! Не прикасайся ко мне!!!

Я начинаю отчаянно колотить руками, просто без цели, надеясь избавиться от его присутствия. Вытолкать из близости, в которой от него отвратительно воняет смертью.

— Капитан, да?! — Кулаки бьют по груди, но он даже не шевелиться. — Кто ты блядь такой?! Кто! Блядь! Такой?!

Руки сгребают меня в области локтей, жестко фиксируют, приподнимает — и с нажимом снова вталкивают ступни в пол. Это импровизированное заземление немного приводит в чувство.

Вздергиваю голову до упора, до хруста в затылке.

Смотрю в голубые глаза с немым вопросом.

Кто ты такой?!

— Капитан Александр Аггер, силы специальных операций главного управления разведки, — четко, по словам, без заминки.

Мое сердце останавливается.

Губы немеют.

— А кто я? — спрашиваю даже не шепотом, а просто — взглядом.

— Ты — объект, — еще один четкий сухой ответ. — И я должен тебя вывести. Поэтому ты берешь себя в руки, прекращаешь истерику и делаешь то, что я говорю.

Я не знаю, как ощущается выстрел в упор, но кажется, что его слова ранят сильнее в миллиард раз.

Внутри что-то лопается, словно яичная скорлупа, и наружу, заливая воспоминания о подсолнухах, улыбках и «я тебя тоже люблю, Соска», выплескивается черное, густое как нефть отвращение.

Я — объект.

Тупая золотая рыбка, которую поимели абсолютно все.

А этот человек поимел больше всех — потому что в душу.

— Где Гарм? Его ты тоже убил? — Почему-то сейчас это кажется абсолютно возможным. Как и то, что убить меня этот чужак тоже может, и рука у него не дрогнет.

— Гарм в безопасности, Александра. — Короткая пауза, жестко сжатые до желваков челюсти. — Я не убивал твоего…

— Я тебя ненавижу, — перебиваю с удивившей даже меня саму холодностью. — Я тебя пиздец как ненавижу, капитан Аггер.

— Отлично. Тогда заткнись и стой спокойно.

Мы схлестываемся взглядами, а потом на мои плечи опускается тяжеленный черный мешок или что-то очень на него похожее. Кажется, бронежилет, который он только что с себя снял. Ощущается примерно, как вес грехов минимум половины человечества, но я закусываю губу и молча терплю, пока застегивает липучки и ремни, подгоняя, насколько это возможно, под мой размер. Только в горле каждый раз перехватывает, когда лицо оказывается слишком близко к моему.

Потому что мне хочется вонзить в него ногти. И поцеловать. Оба этих желания настолько сильные и полярные, что от них мой внутренний метроном расшатывается на максимальную амплитуду. Сбивается с такта и точно так же сбивает в ритма сердце.

— А как называется пункт, когда трахаешь объект, капитан Аггер? — рот кривится в коротком истеричном смешке. — Оперативная разработка?

Холод поднимается от пальцев ног, сковывает суставы и превращает кровь в ледяную крошку. Я просто даю ему поднимать и опускать мои руки, повернуть дважды — спиной и потом снова лицом. Какая уже разница, что обращается со мной, как с бестолковым безвольным болванчиком? Это же единственное, на что я гожусь.

— Санни, ты идешь за моей спиной, поняла? Строго сзади. Кивни, блядь!

— Ага, — выплевываю ему в лицо. И тут же одергиваю руку, когда пытается перехватить мои пальцы. — Не смей ко мне прикасаться! Ты просто… самое мерзкое… существо…

Его лицо на секунду дергается, как от пощечины, но он тут же восстанавливает маску безразличия.

Рация снова шипит — теперь уже на моей груди.

Но он на нее больше не реагирует, просто идет к двери и выразительно, взглядом дает понять, что либо я иду за ним, либо будет хуже и, возможно, больнее.

У меня нет выбора. И нужно признать, что его вид с тяжелым оружием в руках кажется гораздо безопаснее, чем творящаяся за стенами кабинета вакханалия.

Мы выходим в огромную дыру в стене — и я взвизгиваю, когда где-то совсем рядом раздается оглушительный грохот взрыва. Потолок осыпается мелкой белой крошкой, раздаются очереди — короткие, хаотичные, и теперь уже как будто со всех сторон.

Я инстинктивно прилипаю к Аггеру, цепляюсь пальцами в футболку у него на спине.

Ненавижу его еще сильнее — за то, что продолжаю чувствовать безопасность рядом с ним.

Мимо нас мелькают какие-то тени, над головой раздается свист и глухие удары.

Я не понимаю, что происходит. Я не хочу понимать!

Сейчас есть только один ориентир — широкая спина передо мной. За которую я отчаянно держусь, как тот герой из мифов держался за нитку Ариадны. Почему-то кажется, что если хоть на чуточку ослаблю хватку — сразу же потеряюсь, и меня утащит какое-то рогатое чудовище.

Или смерть, хотя сейчас мне так больно, что этот вариант не кажется таким уж плохим.

Если меня убьют — по мне даже плакать некому. Возможно, немного поскулит Гарм.

— Немец, работаем на выход! — чеканит всплывший прямо у нас на пути здоровый мужик в такой же черной форме. — Объект нужно доставить в безопасное место. Слева и справа — прорыв. Забирай девку и вали. Мы прикроем.

Он делает рывок и буквально сгребает меня в охапку. Я бьюсь в его руках, кусаюсь, царапаю перепачканные в кровь жесткие предплечья, но он как будто не чувствует боли. Просто прижимает к себе плотнее, закрывает собой как щитом, абсолютно никак не реагируя на мою истерику. Бросает тяжелое оружие, абсолютно невидимым для меня движением, выхватывает пистолет.

Выстрел.

Я до боли впиваюсь зубами в нижнюю губу.

Кто-то падает перед нами, Аггер идет быстро, под подошвами его тяжелых ботинок хрустит каменное крошево с выбитых стен и влажно чавкает… боже, я не хочу знать что.

Во вспышках выстрелов мелькают размазанные, похожие на маски, лица.

Кто-то все время пытается нас остановить.

Но Доберман держит меня мертвой хваткой, все время абсолютно точно разворачиваясь по направлению, откуда должен быть следующий выстрел. Он словно настоящий Джон Уик, даже еще смертоноснее.

Останавливается лишь на пару секунд — чтобы одним текучим движением перезарядить пистолет.

И снова — быстрая пробежка к черному выходу, который уже маячит впереди словно выход в нормальный мир, где тебя не пытается убить абсолютно все, что способно держать в руках оружие.

От очередного выстрела Аггер прикрывает меня своим массивным телом. Обвивает руками, как коконом.

Я не сразу понимаю, что мне на щеку капает кровь из глубокой царапины у него на щеке.

Нет, не надо, не защищай меня! Я не хочу так больше!

Последние метры превращаются в калейдоскоп из света, дыма и боли. Пули свистят над нами, щелкая по дорогой лепнине и картинам.

А я ненавижу его все больше, потому что… он двигается слишком уверено, правильно, бесстрашно. И от него пахнет порохом и готовностью убить любого, кто попытается меня отнять.

Это все как будто раньше, когда мой Доберман всегда был рядом, как будто спасал меня, а на самом деле — просто ждал, когда «объект» дозреет.

Мы все-таки прорываемся на улицу.

Воздух здесь кажется раскаленным даже после наполненного удушливым дымом дома.

Аггер разворачивается. Выстрел. Кто-то грузно падает прямо у нас на пути, как мешающий разгону вкопанный в асфальт столб.

На мгновение особняк передо мной весь как на ладони, хотя теперь на мой дом это похоже с большой натяжкой. Это просто стены, объятые пламенем и черным густым дымом. Вокруг люди, огонь, впереди — огромный черный фургон. Дверцы широко распахиваются нам навстречу.

А потом — движение справа и сразу несколько громадных туш бросаются наперерез.

Я ору от страха, барахтаясь и болтая ногами в воздухе, просто от адского, непереносимого страха.

Пули вгрызаются рядом с нами и в кузов машины, высекают снопы искр.

Аггер делает еще несколько выстрелов — и вдруг вздрагивает.

Больно бьется грудью в мою спину — раз, второй, третий, как будто хочет разбить.

Теряет ритм… на долю секунды, но не останавливается.

Сжимающая меня рука обвивается сильнее, пальцы оставляют синяки — как будто не на коже, а сразу глубоко, на костях.

Фургон уже близко — люди внутри протягивают руки.

Он буквально зашвыривает меня туда — словно плюшевую игрушку.

Меня ловят — и тут же бросают на жесткий металлический пол. Здесь ужасно громко воняет бензином или дизелем — не могу разобрать.

Я вскакиваю, пытаюсь вырваться, размахиваю руками — и вдруг замечаю кровь на ладонях. И сразу же ощущаю сильную боль в спине, как будто от удара.

На мгновение становится очень страшно, потому что я была готова не выбраться отсюда живой, но когда это перестало быть плодом воспаленного личной драмой моего воображения, а превратилось в реальность — бравада слетает с меня в мгновение ока.

Я не хочу умирать!

Аггер стоит на фоне двери.

Смотрит на меня исподлобья.

Наверное, у меня очень сильно идет кровь, потому что зрение теряется и черты его лица перестают быть резкими. Становятся какими-то расплывчатыми, а кожа — бледнеет.

— Санни… — Он поднимает — и опускает плечи.

— Я тебя ненавижу! — ору ему в лицо из последних, как мне кажется, сил. Хочу чтобы он до конца своих счастливых дней вспоминал, что его «объект» умер вот с этими словами! — Я! Тебя! Ненави…!

Я спотыкаюсь, когда темноту ночи рассекают огни фар дальнего света.

Выхватывают его фигуру — словно в кино.

Черные пятна на щеках, побитые в кровь руки… и стремительно расползающиеся на темной ткани пятна.

На груди.

Возле живота.

На бедре.

Он смотрит на меня — прямо в глаза. С такой невыносимой острой нежностью, что мне хочется остановить время и отмотать все назад.

— Саша… — Я не уверена, что произношу это вслух, потому что вдруг осознаю — с непростительно сильным опозданием — что кровь на мне — не моя.

Его.

И в легких внезапно не остается воздуха, потому что мое тело синхронизируется с ним, а он… пытается вдохнуть — и не может, бледнея… бледнея…

— Все хорошо… — глухо, с хрипом… — все хорошо… мелкая.

Голубые глаза стремительно тускнеют.

Нет, нет… нет…

Мой Доберман плавно, словно в замедлено сьемке, опускается на колени, в гравий, залитый кровью, которая в полумраке похожа на черный лак для ногтей.

К нему бегут люди.

— Аггер, блядь, не закрывай глаза! Не отключайся!

Голова бессильно падает на грудь, а потом он просто заваливается на бок, так сразу невыносимо беспомощно, как будто в его теле больше не осталось ни косточки, ни искорки… жизни.

— Сука, Саня, да ну как, бля-я-я-я! — орет один из тех, кто сидит со мной в фургоне, пока второй захлопывает дверь.

В маленьком зарешеченном окошке, на которое я бросаюсь и к которому меня не пускают — видны лишь обрывки: дрожащие ресницы, гаснущую на губах улыбку и медленно закрывающиеся глаза.

Я не знаю, кто и зачем врубил эту ужасную оглушительную сирену.

Закрываю уши, чтобы не слышать, и вдруг понимаю, что это воет не сирена.

Это вою я.