Глава тридцатая: Санни

Я не знаю, сколько проходит времени после случившегося.

Во-первых, потому что мой мир схлопнулся до размеров одной серой комнаты с голыми стенами и кроватью, и маленьким узким окошком, забранным частой стальной решеткой, через которую внутрь иногда проникал свет, но солнечный или лунный — понять было сложно. Я никогда не была в тюремной камере, но хоть эта комнатушка в чем-то очень на нее походила, комфорта здесь все равно было как будто больше.

Во-вторых, потому что большую часть времени я сплю или нахожусь в полубессознательном состоянии. Несколько раз ко мне приходила медсестра, ставила капельницы и уговаривала поесть, но я даже не смогла толком открыть рот. Все остальное выполняла на автомате, как заводная игрушка со сдыхающей батарейкой внутри.

Последние пару часов я впервые понемногу осознаю реальность и себя в ней.

На мне чужая одежда — какой-то безликий серый спортивный костюм. Возможно...как это правильно сказать? Казенный? Но мне впервые в жизни все равно, как это на мне сидит и насколько отвратительно я выгляжу — здесь даже зеркала нет, чтобы оценить масштаб катастрофы.

У меня проблемы с плечом — несильный вывих.

Помню, что мне его вправили или типа того.

Помню разговоры, что если бы не бронежилет — я бы не выжила.

Что пуля прошла навылет.

Через него.

Я закрываю лицо руками, погружаясь в темноту, из которой отчаянно пытаюсь выковырять хотя бы что-то теплое из прошлого. Но моя память сейчас похожа на кладбище погибших кораблей. Вокруг только черная мутная вода, из которой точат мачты, обломки и порванные паруса. Нет вообще ничего. Даже спасательного круга. А когда я пытаюсь на свой страх и риск вытащить что-то — тот день, когда впервые увидела Аггера и обозвала его «шрамированым доберманом» или когда впервые целовались в машине — вместо спасительного тепла «всплывает» противный соленый запах крови, горечь пороха и… «все будет хорошо, мелкая…»

Не будет хорошо.

Ничего уже не будет хорошо!

У меня даже плакать не получается, хотя периодически хочется. Внутри торчит мысль, что если как следует прореветься — станет легче. Но когда пытаюсь выдавить из себя хоть слезу — получается только тихий вой.

Возможно, я просто сошла с ума и давным-давно сижу не здесь, а в комнате с мягкими стенами? И все, что случилось — просто плод моего внезапно слетевшего с катушек мозга?

Я не успеваю как следует ухватиться за эту соломинку, потому что дверь тихо лязгает.

Краем глаза вижу мужскую фигуру, но я знаю, что это не Аггер — я бы узнала его, кажется, даже если бы он просто появился в радиусе километра. Как верная сука — по запаху.

Верная сука, которую он предал.

Я сую в рот большой палец и с силой прикусываю, получая порцию немного отрезвляющей боли. Кто там пришел и происходит ли это в реальности или просто плод моего воображения — все равно.

— Добрый день, Александра Викторовна, — раздается ровный, лишенный эмоций мужской голос.

Я вижу его только когда проходит вглубь и садится на единственный стул напротив меня.

Ему лет пятьдесят или около того — выправка, тяжелый оценивающий взгляд. Я вижу его впервые, но его повадки немного похожи на повадки Аггера. Значит, это кто-то из его… как он там сказал? Управления разведки?

Господи.

На нем обычная одежда — рубашка, брюки. Никаких опознавательных знаков.

Я молчу. Смотрю в стену за его спиной, изучая крохотную трещину в штукатурке.

— Вы здесь уже третьи сутки, — продолжает мужчина, снимая кожаную куртку, в которой пришел. Забрасывает ногу на ногу. Ее кладет сверху. — Состояние шока — это естественно, особенно, если учесть обстоятельства.

— Что с Аггером? — спрашивает та часть меня, которая готова разменять себя на него. Если такой обмен существует — я хочу. У меня все равно больше никого нет. А у него, возможно, семья? Или… любимая девушка? Может даже… жена?

Осознание, что я совершенно ничего о нем не знаю, подкатывает к корню языка противным тошнотным позывом. Я кое-как его сдерживаю, но надолго ли меня хватит — вопрос открытый.

Мой вопрос вызывает короткую паузу.

Вздох.

Перекладывание ног.

— Вы подписали документы по просьбе вашего отца, — говорит этот мужчина. — Они имеют ключевое значение, Александра. Мы с вами должны закрыть этот вопрос. Сейчас.

Я медленно перевожу на нег взгляд — он смотрит выжидающе, с оттенками раздражения.

— Вы от меня ни слова не услышите, пока я от вас не услышу ответ на свой вопрос. Что с капитаном Аггером?

Когда произношу его имя вот так — к вкусу рвоты во рту добавляет вкус крови.

Как будто порезала язык.

Мужчина выжидает еще какое-то время, потом встает, идет до двери и пару раз ударяет в нее кулаком. Не сильно, но я морщусь от ощущения, как будто в голове разбежались тараканы.

Я замираю, не смея дышать, цепляюсь пальцами за край стального каркаса кровати.

Прислушиваюсь к малейшим звукам, надеясь, что сейчас увижу в дверях знакомую высокую фигуру и голову с волосами уникального, как будто платинового оттенка. И когда окажется, что он в полном порядке — вцеплюсь ему в лицо и выцарапаю поганые бесстыжие глаза. И получу пожизненное право ненавидеть Александра Аггера до конца своих дней.

Сейчас я просто… не могу.

Но единственный звук, который я слышу — это цокот когтей по бетонному полу.

И через секунду в комнату влетает черная тень.

Какой-то человек — не Аггер — держит Гарма на поводке, но мой любимый доберман так отчаянно рвется, что старший (так мысленно называю мужчину с папкой) кивает и пса спускают.

На нем намордник, но он все равно как-то ухитряется лизнуть мне лицо через переплетения кожаных ремешков.

— Гарм, Гарм… — Я зарываю пальцы в жесткую шерсть и впервые за все это время в груди что-то живо дергается. С болью, но она хотя бы немного пробивается через толстый слой льда.

Гарм скулит, лезет под руки, когда сползаю к нему на пол, обхватываю руками изо всех сил, боясь, что в любую минуту его могут снова отобрать. А я готова драться за него насмерть, потому что на всем белом свете больше нет ни одного живого существа, которое до конца осталось бы мне верным.

— Считайте, что это был жест доброй воли, Александра Викторовна. — «Старший» приближается, его тень перекрывает мне воздух. Гарм начинает угрожающе рычать, но на нем намордник и сейчас мой верный зверь так же беспомощен, как и я. На пол передо мной падает папка и ручка. — Подпишите согласие сотрудничать, Александра. Верите или нет, но мне не доставляет большой радости видеть вас в таком положении.

Я смотрю на него снизу вверх.

Вижу в глазах намного больше раздражения, чем когда он только зашел. Поза — сунутые в карманы брюк руки — тоже дает некоторое представление о том, что его терпение почти кончилось. И что если я еще раз спрошу про Аггера — ценой за непослушание может быть потеря даже пса. На этот раз — с концами.

Сомкнуть пальцы на ручке получается с трудом — кроме того, что они банально не слушаются, так еще и ощущаются, как будто из ваты. Внутри пара скрепленных степлером листов. Ставлю подпись, даже не пытаясь вникнуть в смысл. Самое страшное, что я могла бы таким образом подписать — собственный смертный приговор, но это настолько не актуальная страшилка, что даже не хочется над ней задумываться.

— Это все? — Слышу собственный, похожий на скрип ржавых петель голос.

— Пока — да. — Он подбирает документы, закрывает папку. — Спасибо за сотрудничество, Александра Викторовна.

Поворачивается, чтобы выйти.

Я знаю, что скорее всего поплачусь за это, но неизвестность просто убивает.

— Что с Аггером? — повторяю упрямо, как баран. — Или вы мне скажете, или я никогда не пройду добровольно чертову биометрику — а вам же очень нужно то, что спрятал мой отец? Придется разорвать меня на куски, но кто же тогда все это подпишет? Так что…

— Капитан Аггер погиб при исполнении, — чеканит его «спина». Сухо, зло. — Это вы хотели услышать, Александра?

Реальность начинает раскачиваться.

Сильно-сильно, заставляя меня ухватиться за Гарма, потому что кажется — я вылечу из нее вопреки законам физики.

— Нет, — мотаю головой. Сначала медленно, потом быстро, пока в глазах не появляется красная мутная пелена.

— Полученные ранения были несовместимы с жизнью. Если бы капитан Аггер не отдал вам свой бронежилет — он был бы жив. — Голос мужчины становится металлическим, а слова, которые летят в меня, свистят точно, как пули в тот день. — Ты и мизинца этого пацана не стоишь, блядь.

И выходит, громко хлопнув дверью.

— Это… вранье… — Что именно? Все, конечно.

Вранье.

Он не мог.

Он же мой киборг, а это — моя история. И в ней обязательно будет хэппи-энд.

Потому что я так хочу.

Из груди вырывается нечеловеческий, утробный стон.

Мне нужно поплакать — чтобы утопиться в горе.

Но слез нет.

Есть только агония. Я раскачиваюсь и чтобы удержать себя в каком-то подобии человеческой формы, цепляюсь ногтями в предплечья. Сцарапываю с себя кожу, чтобы достать до источника боли. Напрасные старания — она пропитала меня насквозь.

Вспоминаю бледное лицо моего Добермана.

Его взгляд.

Он как будто… прощался со мной, слушая крики о том, как я его ненавижу.

С улыбкой.