Глава шестая: Санни

Мое пробуждение похоже на всплытие с большой глубины. Я не знаю, как это, но уверена, что ощущается точно так же резко, болезненно и острой нехваткой воздуха в легких.

Я распахиваю глаза и первым делом вижу пафосную лепнину над своей кроватью.

Потом — знакомый бежевый шелк занавесок на столбиках, расшитый золотыми нитями.

Ничего не изменилось, не считая того, что все это кажется галлюцинацией на фоне до сих пор звучащих в ушах выстрелов.

Секунду я лежу неподвижно, убеждая себя в том, что вчерашнего вечера не было.

Не было выстрелов, не было крошащегося стекла и запаха мокрого асфальта вперемешку с чем-то горьким и оседающим на языке, словно я сосала бенгальский огонь.

Я убеждаю свою память, что это был просто пьяный кошмар после адовой смеси просекко, вина и коньяка из фляжки. Я же ее выпила? Аггер тогда не успел остановить меня в туалете.

Даже почти получается, но потом я пытаюсь повернуться на бок, и тело взрывается болью.

— Господи… — стон срывается с губ раньше, чем я успеваю его подавить.

Болит все — начиная от шеи и заканчивая пятками. Каждая мышца ноет, словно меня пропустили через мясорубку. Я медленно сажусь и откидывая одеяло. Руки трясутся от мелкой противной дрожи, которую невозможно унять, сколько ни сжимай кулаки.

Сползаю с высокой кровати, ступая босыми ногами на пушистый ковер.

В комнате пугающе тихо. Обычно в это время я слышу, как горничная пылесосит в коридоре или как садовник стрижет газон под окнами. Но сегодня тишина противно давит на уши и поднимает новую волну паники.

Я умерла и теперь как в фильме буду ходить по дому невидимым для всех призраком?

Санни, мысли рационально — призраки не чувствуют себя, как без пяти минут покойники, потому что они уже и так покойники.

Я иду в ванную, опираясь рукой о стену, потому что меня все еще немного шатает.

Зеркало встречает меня безжалостной правдой.

В отражении не я, но очень похожий на меня зомби: кожа бледная, почти прозрачная, под глазами «восхитительные» сине-зеленые тени, губы искусаны в кровь. Я не очень хорошо помню, как вчера умывалась, но мне точно было не до хирургической тщательности, так что сейчас остатки туши размазались вокруг глаз, делая меня похожей не просто на зомби, а на дохлую самку панды.

Но и это не самое страшное.

Я стягиваю пижаму.

На левом бедре, там, где заканчивается тазовая кость и начинается мягкая плоть — огромный кровоподтек. Он просто ужасен — темно-лиловый в центре, переходящий в грязно-желтый по краям.

Я касаюсь его кончиками пальцев. Кожа там такая горячая, что хочется подуть как будто обожглась.

Но кроме следа от удара, если присмотреться, можно увидеть еще кое-что.

Четыре продолговатых пятна с одной стороны и одно — с другой.

Следы пальцев.

Аггерских пальцев.

Воспоминание накатывает волной жара. Я снова чувствую тяжесть его рук и грубую кожу ладоней, когда ощупывал меня в машине. Я знаю, что он не лапал меня, а пытался выяснить, не задело ли меня. Он просто делал свою работу. Но этот след на моем теле выглядит как клеймо. Как будто на мне теперь есть подпись — «Собственность Александра Аггера».

Меня передергивает.

Я быстро включаю воду, делая ее почти горячей как кипяток, и встаю под душ. Тру кожу мочалкой до красноты и боли, лишь бы смыть с себя вчерашний липкий страх, запах перестрелки и ощущение грубых мужских рук. Но синяк, конечно, не смывается.

Он, как назло, начинает еще сильнее пульсировать, напоминая о том, что я жива только благодаря своему Доберману.

Когда я спускаюсь в столовую, дом кажется чужим.

В холле стоят двое мужчин с автоматами. Не наша обычная охрана в костюмах, а какие-то мрачные типы в странной форме похожей на ту, в которой один из моих прошлых ухажеров ездил играть в страйкбол. А еще на них бронежилеты и меня это почему-то особенно сильно пугает. Понимаю, что раз они в доме, то работают на папу и опасаться их не стоит, но все равно прокладываю свой маршрут таким образом, чтобы держаться подальше. Они не здороваются и даже не смотрят на меня как на человека — они здесь просто существуют.

Все до единого окна зашторены, в воздухе висит гадкое на вкус напряжение.

Отец сидит в столовой, слава богу, без мачехи. Видеть ее фальшивую улыбку сейчас было бы выше моих сил.

Выглядит он ужасно — в той же рубашке, что и вчера в ресторане, только мятой и со следами пота. Перед ним стоит чашка остывшего кофе стакан и полупустая бутылка коньяка. В десять утра.

— Пап? — мой голос до сих пор звучит хрипло.

Он вздрагивает, поднимает налитые кровью глаза. На секунду в них мелькает облегчение, но оно тут же сменяется привычной деловой жесткостью.

— Проснулась? Садись ешь.

Я опускаюсь на стул напротив него. Стол накрыт на завтрак — омлет, тосты, красная икра, фрукты. Все выглядит идеально, все выглядит, как абсолютно каждый завтрак в моей жизни, сколько себя помню, за исключением того, что сейчас от вида этой «журнальной картинки» к горлу подступает тошнота.

— Что происходит? — спрашиваю я, игнорируя тарелки. — Кто эти люди в доме? Они меня пугают.

— Усиление, — коротко бросает он, делая глоток из стакана. — Группа быстрого реагирования. Так надо, Санни. Ты не выходишь из дома в ближайшие недели. Универ, клубы, рестораны — забудь. Это нужно для твоей безопасности.

— Я и так поняла. — Обхватываю себя руками, чувствуя идущий изнутри холод. — Пап, вчера… они стреляли. Они реально стреляли. По-настоящему.

Я знаю, что дела, которые он ведет, далеки от законных.

Я не раз видела разборки разной степени накаления. Но вчера, впервые за двадцать лет жизни узнала, как звучит настоящий выстрел. Достаточно, чтобы четко понимать — еще раз это услышать я точно не хочу.

Отец морщится, как от зубной боли.

— Я знаю, Александра. Машину уже отправили в утиль, чтобы не давать поводов для лишних вопросов.

— В утиль? — Я не нарочно, но громко смеюсь. — А меня ты тоже отправишь в утиль, если вдруг подстрелят? Или просто заменишь на новую модель, как тачку?

— Прекрати истерику! — Он с грохотом опускает стакан на стол, расплескивая виски на полированное дерево. — Я делаю все, чтобы защитить тебя! Ты хоть понимаешь, сколько это стоит? Понимаешь, в какой мы жопе?

Я замолкаю, прикусив губу. Отец никогда не говорит со мной о делах. Для него я всего лишь красивая декорация и актив, чья основная задача — тратить деньги и улыбаться. Если он вдруг заговорил о «жопе», значит, дела у нас действительно плохи.

— «Застройщики» страх совсем потеряли, — бормочет он, скорее себе, чем мне, — хотят войны? Они ее получат. Но сначала я позабочусь о тыле и обороне.

Отец поднимает на меня тяжелый взгляд. Тот самый, который — я точно знаю — предвещает что-то такое, что мне точно не понравится. Я даже вскидываю руки, пытаясь его остановить, но это не работает.

— Сегодня у нас будут гости. Важные люди.

— Опять твои партнеры по сауне? — Пытаюсь вернуться в свой кокон, делая вид, то увлечена омлетом, хотя на самом деле просто бесцельно ковыряю его вилкой. Куда, блин, я дела пиджак Аггера? Он мне срочно нужен, чтобы снова почувствовать себя в безопасности. Не Аггер — пиджак.

— Нет, представители портового холдинга, — отвечает отец. — Они предлагают… сотрудничество. Слияние ресурсов.

Господи, не-е-е-е-ет…

Спросить его в лоб, не по этой ли причине он так настойчиво подталкивает меня принять ухаживания Евсеева — сынка их «главного», который, к слову, любит хвастаться, что в последнее время сам рулит всеми процессами — не хватает смелости. Не знаю почему. Возможно потому, что хочу насладиться последними мгновениями свободы.

— Их служба безопасности — одна из лучших в стране, Александра. Если мы договоримся, они возьмут под охрану наши объекты. И тебя тоже.

— У меня уже есть охрана, — тихо огрызаюсь я. Перед глазами встает залитое дождем лицо Аггера — он даже не поморщился от той здоровенной царапины. В то время, как я живу в мире мальчиков, которые падают в оборок даже от пореза электробритвой. — Мой Доберман вчера отлично справился. Зачем нам эти…?

— Аггер один, а у «застройщиков» целая армия. И у них есть связи, которых нет у меня.

Отец подается вперед, его тон меняется — становится вкрадчивым и мягким.

Именно таким тоном он обычно уговаривает меня подписать какие-то бумаги, которые я не читаю.

— Санни, послушай меня. Это очень важно. Тебе нужно быть более… внимательной к Кириллу. Он умный парень, учился…

— … в Лондоне, — перебиваю я, чувствуя, как меня снова колотит. — А еще красивый, щедрый и очень перспективный.

— Я хочу, чтобы ты уделила ему внимание.

— В каком смысле «уделила внимание»? — внутри все холодеет.

— В прямом, — тон отца снова становится жестким. — Говори с ним, будь милой и улыбайся. Не хами, как ты это любишь. От того, как пройдет этот визит, зависит, дадут ли «портовики» своих людей и «крышу».

— Ты хочешь, чтобы я развлекала какого-то зажравшегося папиного сынка, пока нас пытаются убить?! Пап, я вчера чуть не умерла! У меня синяки по всему телу, а ты хочешь, чтобы я работала эскортом для сыночки-корзиночки твоего партнера?!

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности! — рявкает он, вдобавок хлопая ладонью по столешнице так сильно, что переворачивает бутылку и она с глухим стеклянным стуком падает на пол. — Этот альянс — наш единственный шанс удержаться на плаву! И если для этого тебе придется пару часов построить глазки и быть вежливой — ты это сделаешь, блядь! Ты меня поняла?!

Я смотрю на своего отца, на его трясущиеся руки и крупную испарину на лбу.

Он напуган. Он загнан в угол.

И он совершенно точно готов использовать «неприкосновенный актив», лишь бы спасти свои драгоценные фуры.

— Поняла, — тихо смиряюсь, потому что других вариантов у меня нет. Мой отец не привык, чтобы ему отказывали. — Я буду паинькой, папочка.

Буду твоей идеальной марионеткой — для чего же еще нужны бестолковые красивые рыбки?

— Вот и умница, — он, не заметив иронию в моих словах (или не придав ей значения), с облегчением выдыхает. — Приведи себя в порядок. Марина приедет через час — поможет замазать… — он неопределенно машет рукой в сторону моего лица, — последствия. Я хочу, чтобы ты сияла, Александра

Я встаю из-за стола. Ноги ватные, так что приходится держаться за спинку стула, чтобы удерживать свое тело в горизонтальном положении.

— Конечно, пап, буду сиять как надгробие на солнце.

Из столовой выхожу с полными злых слез глазами. Хочется кричать и бить посуду, а лучше — крушить все что попадется под руку в этом чертовом идеальном доме. Но я не успеваю решить, с чего именно начать погром, потому что в холле мой взгляд наталкивается на Добермана.

Александр Аггер стоит у панорамного окна, спиной ко мне, и разговаривает с кем-то из новой охраны — кажется, теми двумя мрачными типами в бронежилетах. Он что-то объясняет, указывая в сторону ворот, его движения скупые и четкие, а команды и рубленные фразы не терпят возражений.

Он переоделся — сменил костюм и рубашку на черную водолазку, обтягивающую широкие плечи так плотно, что видно каждый рельеф мышц, и черные плотные брюки с карманами. Он больше не прячет кобуру — я вижу, как ее кожаные ремни обхватывают его плечи и грудь, и рукоять пистолета — тоже вижу. Того самого, которым он вчера спас меня от смерти. Мой Доберман больше не играет в водителя — сейчас он выглядит как командир наемников в своем полевом штабе. И я даже не знаю, что идет ему больше — костюмы и пиджаки а ля «Агент 007» или этот милитари-стиль.

Я вспоминаю, как он вчера смотрел на меня — трясущуюся от страха, визжащую и грязную. Пародию на саму себя. Но он не отвернулся и не смеялся. Я не знаю ни одного другого человека в своем окружении, который бы не воспользовался моим положением для насмешки.

Я замираю на нижней ступеньке лестницы, вцепившись в перила, и даже перестаю дышать, чтобы не выдать свое присутствие, но он как будто чувствует меня даже раньше, чем видит — обрывает разговор на полуслове, отпускает охранника и медленно поворачивается. Ледяные голубые глаза врезаются в меня с дистанции в несколько метров. Изучают — лицо, шею, руки. Он снова как будто что-то ищет, и я впервые в жизни ощущаю острое желание набросить на себя чехол от машины (а еще лучше — от самолета!) чтобы спрятать свое тело, которое кажется совершенно не совершенным.

— Выспалась? — спрашивает ровным спокойным голосом, как всегда — без эмоций.

Я спускаюсь, стараясь не хромать, потому что бедро все еще невыносимо ноет.

— Как в склепе, спасибо. — Останавливаюсь в паре шагов от него. Мне снова приходится задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. Он реально огромный. И это почему-то успокаивает. Мне даже хочется пофантазировать, что если бы вчера у него не было оружия, он бы справился с теми гадами голыми руками. — Папа сказал, что ты теперь главный. Поздравляю с повышением, Гестапо.

Уголок его рта дергается. А я, получив эту микроскопическую эмоцию, чувствую себя ребенком, выигравшим золотой билет на шоколадную фабрику Вилли Вонки.

— Твой отец в панике, Александра. Ему нужен кто-то, кто знает, с какой стороны вылетает пуля.

— Они вернутся? — вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю надеть маску безразличия. — Те люди — вернутся?

Наверное, он мог бы соврать. Сказать то, что на его месте сказал бы супер-герой из любого кино по комиксам: «Не бойся, все будет хорошо, я не дам тебя в обиду». Но он не герой — он Доберман.

— Скорее всего, — отвечает Аггер, глядя прямо мне в глаза. Скармливает мне эту жесткую злую правду. — Это война, а на войне не останавливаются после первой неудачной атаки.

От его честности у меня перехватывает дыхание и в носу снова щиплет от желания разреветься. Но вместо этого я, что есть силы, сжимаю кулаки, чтобы боль от вонзившихся в кожу ладоней ногтей немного привела меня в чувство.

— И что делать мне? — Этот вопрос кажется самым правильным и взрослым.

Доберман делает шаг, приближаясь так близко, что при желании я могу рассмотреть каждый миллиметр пореза у него на щеке. Я чувствую его запах — простой, свежий и горький одновременно.

Я чувствовала его, когда спала на заднем сиденье машины, и потом — в кровати.

Этот запах теперь мой персональный триггер безопасности.

— Делать то, что я говорю. — Аггер наклоняется ниже, его голос становится тише, почти интимным, хотя слова и интонация все еще звучат как приказ. — Не выходить из зоны видимости. Не спорить. Не устраивать сцен. Если я говорю «ложись» — ты падаешь в грязь. Если я говорю «беги» — ты бежишь, пока не лопнут легкие. Все просто.

Я смотрю на его губы — они кажутся твердыми и жесткими. Точно не предназначенными для поцелуев, хотя вчера в ресторане я была уверена, что, если он не поцелует меня первым — я сделаю это сама. Потом я думала, что он свернет мне шею, а он — спас мне жизнь и укрыл своим пиджаком. И это нихрена не хуже поцелуя.

— Я поняла, — выдыхаю и пячусь, чтобы не выдать свои, как мне кажется, слишком очевидные мысли на его счет.

— Хорошо. — Аггер выпрямляется, снова становясь непробиваемой стеной. — Сегодня вечером будут гости — приедут в семь. Я не буду на виду, но тебя не потеряю.

— Будешь смотреть из зрительного зала, как я продаю себя за безопасность отца? — говорю злее и обиженнее, чем собиралась.

— Буду смотреть, чтобы никто тебя не трогал без спроса. — Глаза моего Добермана темнеют. — Даже гости.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одну посреди огромного холодного холла.

Только остатки гордости не дают бросится за ним следом. Но взгляд намертво прилипает к его широкой спине. И следом приходит осознание — я больше не хочу от него бегать, я хочу за ним спрятаться.

В семь вечера особняк превращается в декорацию к фильму про «Крестного отца», только с нашим местным колоритом.

Подъездная аллея забита черными джипами. Охрана «портовиков» смешивается с нашей — мрачные мужики с «затычками» в ушах меряются взглядами и устраивают битвы на бровях, состязаясь, кто сведет их максимально суровее. Но я точно знаю, что если начнется стрельба — мой Аггер уложит их всех.

Я стою перед зеркалом в комнате. Марина, визажист, которую выписал отец, сотворила чудо. С моего лица испарились следы бессонницы, исчезли круги под глазами. Кожа снова сияет здоровым блеском, губы подчеркнуты трендовой нюдовой помадой.

Я просто само совершенство.

Платье для этого вечера у меня скромное — нежно-голубое, закрытое, длиной ниже колена с юбкой-солнцем, но крутиться перед зеркалом и разглядывать, как раскрываются и снова собираются воланы, мне не хочется.

Это карнавальный костюм хорошей девочки, которую я сегодня должна изображать. А еще под несколькими слоями подъюбников не видно огромного синяка на бедре. Но я все равно чувствую, как пульсирует, соприкасаясь с тканью, каждый отпечатавшийся на коже след от грубой мужской пятерни.

Мне нравится думать, что я ношу на себе частичку Аггера, но совсем не нравится анализировать, почему из «мебели» он вдруг превратился в хозяина моих мыслей. Я просто оставляю все, как есть.

Когда спускаюсь в гостиную — все уже в сборе.

Мой отец рассыпается в любезностях перед грузным седым мужчиной в костюме от известного бренда, и мне приходится закусить щеку изнутри, чтобы не засмеяться — так нелепо он смотрится в молодежной модели, которая, к тому же, минимум на размер ему мала. Хочется спросить отца — точно ли вот этот сможет помочь ему держаться на плаву? Глава «портовиков» выглядит как человек, который сам отчаянно нуждается в помощи — ну, как минимум, хорошего стилиста.

А потом я чувствую щекой чей-то прожигающий взгляд. Нет, не такой, каким обычно смотрит Аггер, а наглый, как будто приценивающийся, который хочется стереть с кожи как грязь.

Это Евсеев-младший, Кирилл, тот, который «умница, красавица, комсомолка!»

Я игнорирую его все возможное время — сначала жду, пока отец представит мне Евсеева-старшего, говорю парочку заранее заготовленных вежливых фраз и одну шутку, терплю, пока он тискает в своих пухлых ладонях мои пальцы, а потом целует, как будто мы на балу, а не на торгах.

— А с Кириллом, Сашенька, вы, кажется, уже знакомы? — Евсеев-старший разворачивает меня к сыну, придерживая за спину.

Я рыскаю взглядом — насколько могу — в поисках Аггера — он обещал, что меня никто не тронет! Но мой обзор очень ограничен, а Доберман… как будто растворился.

Приходится переключится на Кирилла и мысленно просить свой организм потерпеть еще немножко, прежде чем падать в злой обморок.

Этой папиной сыночке-корзиночке — двадцать семь. Ирония в том, что он ненамного младше Аггера, но на его фоне смотрится как чихуахуа, хотя изо всех сил претендует чуть ли не на ротвейлера. Вылощенный, в модном сером костюме, который, в отличие от отца, сидит на нем идеально и уместно, волосы уложены в модную стрижку, борода (фу!) выбрита так графично, как будто он ехал сюда прямиком из барбершопа. А еще он носит массивную золотую печатку на указательном пальце — и это просто… Если бы у меня была к нему хоть какая-то симпатия, этот грубый кусок золота уничтожил бы ее до основания.

Кирилл широко улыбается, сверкая идеальными зубами и идеальной улыбкой. Но взгляд у него противный, липкий.

Я натягиваю на лицо маску № 5: «Восторженная идиотка», даю этому хлыщу поцеловать мою руку — он делает это не так как отец: берет ладонь в обе руки, сжимает, целует, размазывая слюну по коже и пялится на меня снизу вверх, задерживаясь нарочно дольше, чем позволяют приличия. Как будто проверяет мою реакцию, а может — в отместку за то, что игнорировала его подкаты и букеты.

— Александра, это — Кирилл, — представляет сына Евсеев-старший.

— Мы знакомы, — улыбаюсь так, что комар носа не подточит.

Мое спокойствие младшенького, очевидно, бесит — глаз дергается, а губы кривятся. Едва заметно, но достаточно, чтобы я обратила внимание.

Что не так? У меня ноль иллюзий насчет того, что он тоже против сводничества наших родителей во имя высшей цели — это я малолетняя невыгулянная дура, а он… ну, наверное, должен понимать, ради чего весь этот спектакль.

— Санни игнорировала все мои ухаживания, — говорит Кирилл, кривляясь с легкой степенью злорадства.

Еще заплачь!

Наших отцов его комментарий веселит — Евсеев-старший громко смеется, называя меня «правильной девочкой, не подпускающей оболтуса», а мой возвращает комплимент Кириллу, говоря:

— Александра просто любит настойчивых и целеустремленных.

«Александра любит сама решать, кому и когда, улыбаться», — мысленно отвечаю ему, и снова изображаю интерес в сторону Евсеева-младшего. Задаю пару тупых вопросов про его учебу, про Лондон — на английском. С ним у меня нет проблем — я училась с носителями языка и у меня была гувернантка-англичанка. Я разговариваю почти без акцента, а вот Кирилл говорит так, словно его язык держат раскаленными щипцами.

Почти физически чувствую, как маска «Восторженной идиотки» предательски покрывается трещинами, но отвечаю на шутку (хотя половину слов, если честно, просто не разобрала).

— Ну раз у молодежи нашлись общие темы, — мой отец по-отечески хлопает Евсеева-младшего по плечу, и тот заметно кренится вперед, — может быть, покажешь наш сад, Александра? Пока мы с Эдуардом Аркадьевичем обсудим… дела.

Господи, ну нет!

У нас огромный сад, но там много беседок, тусклая подсветка и там буду только я — и этот мажор.

Я инстинктивно снова ищу взглядом Аггера, и на этот раз — успешно.

Доберман стоит в дальнем углу гостиной, почти сливаясь с тенью портьер. Снова в костюме, который не стоит и десятой части костюма Кирилла, но сидит на Аггере так, словно он только что сошел с подиума. Он неподвижный, как горгулья. Но когда мы на мгновение перекрещиваемся взглядами, я ощущаю его, как прикосновение через половину гостиной.

Аггер едва заметно кивает: «Я здесь, иди».

— С удовольствием, — щебечу я, превозмогая брезгливость и беру Кирилла под руку. — У нас в оранжерее, как раз расцвел очень редкий сорт орхидей. Любишь орхидеи, Кирилл?

— Обожаю, — кривляется он.

Мы выходим на террасу — сегодня прохладно, я почти сразу начинаю замерзать, но скорее откушу себе язык, чем попрошу у Евсеева-младшего пиджак. А он идет рядом — настолько близко, что то и дело задевает меня плечом. И мысль о том, что девушка рядом могла замерзнуть, совсем не приходит ему в голову. Или же… он просто ее игнорирует.

Я мало что соображаю в хитросплетениях их змеиного клубка, но, кажется, у Кирилла какая-то своя игра, и он, в отличие от отца, рассчитывает получить гораздо большие дивиденды за то, что «портовики» будут прикрывать «логистов».

— Слышал, вчера было жарко, — говорит Кирилл, окончательно перестав делать вид, что сад его хоть сколько-нибудь интересует.

— Угу, — бросаю сдержанное и многозначительное. Отец не давал мне указаний на счет таких разговоров, я должна просто быть любезной.

— Говорят, кто-то пытался прижать вас на трассе? — продолжает откровения Евсеев-младший. — А вдобавок чуть не продырявили.

Значит, он в курсе подробностей. Ладно.

— Ой, это было так страшно! — Я округляю глаза, изображая испуганную гламурную кису. — Я все время просидела на полу машины и плакала.

— Бедняжка. — Он усмехается с таким видом, как будто это он, а не мой Доберман стоял стеной между мной и наемными головорезами.

Тянется, чтобы взять меня за руку. Ладони у него мягкие и гладкие, пальцы — короткие.

Эти руки не такие, как у Аггера — у того они жесткие и сухие, шершавые как наждак. У Аггера они опасные, даже без рукояти пистолета.

— Тебе нужен кто-то, кто сможет защитить тебя по-настоящему. — Рожа Кирилла становится еще более сальной и мне с каждой минутой все сложнее изображать интерес. Даже вежливый. — Твой отец… Скажем так, у него устаревшие методы.

— А у вас современные? — Я хлопаю ресницами, как кукла, держа в уме, что от меня все равно не требуется большего. Никому из них на самом деле не нужно, чтобы я вникала в «мужские дела».

— У нас есть ресурсы, Александра. Мы живем в такое время, когда это единственное, что имеет значение. Со мной тебе не придется прятаться на полу машины.

Господи, если он не сбавит градус пафоса, то меня стошнит прямо на его лощеный костюм.

Евсеев-младший останавливается возле фонтана — именно там, где света от фонарей меньше всего, а один из двух, которые должны освещать площадь вокруг, как назло, не горит.

Кирилл продолжает держать меня за руку, разворачиваясь так, чтобы блокировать мне путь к дорожке. Вторую руку держит в кармане, но я вижу шевеление пальцев через ткань — он сжимает и разжимает кулак, и мне инстинктивно хочется попятится. Он не настолько самоуверенный, чтобы причинить мне вред буквально под крышей моего же дома, когда рядом оба наших отца, но и верхом обходительности этот тип тоже не выглядит.

Я предпринимаю попытку освободить руку, но добиваюсь только того, что его пальцы — его ужасные короткие пальцы, явно еще и намазанные каким-то кремом — еще сильнее сжимаются вокруг моей ладони.

— Я присылал тебе цветы, — говорит Евсеев-младший, и его рот кривится в каким-то подобии снисходительной улыбки. Он явно рассчитывал, что звучать это будет легко, как констатация факта, а не как скулеж побитой собаки, но… — И подарки.

Подарки?

Я на ходу пытаюсь вспомнить, что это были за щедроты, но на ум приходит только несколько красиво запакованных коробок разного калибра, ни одну из которых я так и не открыла. Какие-то полетели в мусор, какие-то — их доставляли прямо мне на пары — оставляла просто в аудитории на лавке.

Появляется острое желание сказать ему, что все три моих «гвоздя» (в трех существующих вариантах золота) появились у меня раньше, чем у кого бы то ни было в стране, и что завоевать мою благосклонность какими-то побрякушками — не очень умно. Но, в нарисованную моим воображением красивую картинку перекошенной рожи Кирилла, вторгается суровая реальность в виде громко орущего на меня отца.

Поэтом я улыбаюсь (у меня скоро случится спазм лицевых мышц — так часто я сегодня это делаю) и щебечу, как мне кажется, вполне милое:

— Спасибо, Кирилл. Они были очень милыми.

Сама в это время шарю взглядом вокруг, пытаясь понять, куда подевался мой Доберман.

Он обещал, что будет рядом и меня никто даже пальцем не тронет без моего согласия!

— Ты же их даже не смотрела, да? — ухмыляется Кирилл, окончательно избавляясь от маски восторженного кавалера.

А ты не совсем идиот.

— Мне холодно, — решаю свинтить из этого разговора, пока сыночка-корзиночка окончательно не слетел с катушек. Рука в кармане его брюк уже заметно оттопыривает ткань — он сжал ее в кулак. — Давай вернемся в дом?

— Что с тобой не так, а? — Чихать он хотел на мои попытки изображать вежливость. — Ты же просто обычная тёлка. Ничего особенного в тебе нет, а корчишь из себя…

Евсеев-младший обрывает фразу на полуслове, как будто в последний момент у него сработали тормоза.

Но теперь ошибку совершаю уже я — реагирую на его отступление слишком громким вздохом облегчения.

А, черт!

Кирилл прищуривается, дергает подбородком вверх и прежде, чем я успеваю понять и подготовится к тому, что будет дальше, он делает шаг вперед, прижимая меня бедрами к бортику фонтана. Его лапы шарят по моему телу, переползают на талию и сжимаю так сильно, что я даже через ткань чувствую пот на его ладонях.

— Я слышал, что ты типа тёлка с характером, — его взгляд становится масляным, липким. — А знаешь, что я думаю? Ты просто ломаешься и корчишь целку.

В любой другой день я бы уже «отвесила» свой любимый аргумент — пощечину, а лучше — две. Но во мне до сих пор слишком много остатков вчерашней погони и тело рефлекторно сковывает паралич — замереть, не двигаться и, может быть, пронесет. А еще в голове полный хаос, потому что одна часть моего мозга орет: «Он стоит слишком близко, можно двинуть его по яйцам!», а другая, голосом отца, командует: «Ты должна быть милой, потому что от этого зависит вся наша семья!».

К горлу подкатывает желчь, когда Евсеев-младший наклоняется слишком низко и его дыхание со вкусом дешевой жвачки касается моих губ.

— Убери. От меня. Руки, — говорю по словам, как андроид.

— Ты же просто выёбываешься, — никак не успокаивается он. Пальцы врезаются в плоть сильно, заставляя меня пискнуть. Евсеева-младшего это только раззадоривает — он хватает меня за плечо, тянет к себе, несмотря на мое уже совершенно прямолинейное сопротивление. — А ты горячая, мне нравится. Люблю, когда девушка немного…

Щелк.

Звук негромкий, но в ночной тишине сада звучит, как выстрел.

Это звук зажигалки. Большой бензиновой «Zippo» из черного матового металла с красным значком анархии. Я знаю все эти подробности, потому что люблю залипать на то, как Аггер иногда вертит ее в длинных татуированных пальцах.

И я снова с облегчением выдыхаю, только теперь уже совсем окончательно — если мой Доберман рядом, никакой потерявший берега ублюдок меня больше и пальцем не тронет!

Кирилл замирает, не донеся свои губы до моих всего ничего.

Резко оборачивается.

В нескольких метрах от нас, прислонившись к стволу дерева, стоит Аггер. Я снова не слышала, как он подошел — не мужик, а тень какая-то!

Огонек зажигалки освещает его совершенно бесстрастное лицо, но взгляд все такой же холодный. Он не смотрит на Кирилла — он смотрит на его грязные лапы на моей талии.

— Простите, что прерываю, — голос Аггера звучит как скрежет металла по стеклу, — но Виктор Петрович просит гостей к столу.

Кирилл недовольно выпрямляется, неохотно убирая от меня руки, и я, пользуясь возможностью, тут же отодвигаюсь поближе к Аггеру. Отсюда так смешно наблюдать, как Евсеев-младший пытается задирать подбородок и как только не пыжится, чтобы не смотреть на Аггера снизу вверх. Но это нереально, разве что он принесет табуретку и только с условием, что она будет о-о-о-очень высокой.

— Ты кто такой? — бросает он презрительно. — Охрана? Тебя не учили не вмешиваться, когда хозяева разговаривают?

Аггер делает затяжку, медленно выпускает дым.

Еще никогда в жизни я не видела, чтобы нахуй посылали так красиво, зло и главное — без единого слова.

Наверное, капающая с моего рта слюна вот-вот устроит Всемирный потоп.

— Меня учили обеспечивать безопасность периметра. А сейчас в периметре находится объект, который не получил разрешение на тактильный контакт.

Это сказано так сложно и официально, что Кирилл теряется (справедливости ради — я тоже не сразу догоняю смысл этой словесной конструкции). Евсеев-младший явно не привык к такому языку, а тем более — обращению.

— Ты борзый, я смотрю, — начинает быковать Кирилл, хотя — вот честно — с каждой минутой становится все больше похож на гавкающую на слона Моську. — Как зовут?

— Александр. Телохранитель Александры Викторовны.

Аггер делает шаг вперед, выходя из тени. Теперь он уже совершенно отчетливо возвышается над Кириллом на полторы головы.

Не угрожает и не пытается набить себе баллы другими очевидными в таких случаях вещами.

Он просто стоит и смотрит, и от него исходит такая волна подавляющей звериной агрессии, что Кирилл инстинктивно отшатывается. Правда, тут же пытаясь вернуться назад, видимо поздно сообразив, как жалко выглядит, но делает только еще хуже.

Когда Аггер снимает пиджак и набрасывает его мне на плечи, у Кирилла начинает дергаться веко. А потом — и второе тоже, потому что я плотнее заворачиваюсь в теплую шершавую ткань. В вещь другого мужчины, прямо у него на глазах. По глазам видно, как Евсееву-младшему хочется сдернуть с меня пиджак и вытереть об него ноги, но он… тупо трусит. Даже если Аггер просто обслуживающий персонал — от него фонит обещанием проблем, если эта Моська тявкнет слишком громко.

И тогда этот сыночка-корзиночка решает давить там, где тонко — он переключается на меня.

— Александра, — протягивает мне руку, но уже без прежней уверенности, — твой пес слишком много на себя берет. Места своего не знает. Дрессировку не понимает.

Мне очень хочется посмотреть на своего Добермана — увидеть его лицо в этот момент, но я запрещаю себе эту слабость, потому что, кажется, и так слишком стремительно в него залипаю. Для полноты «счастья» не хватает только, чтобы эти взгляды увидел Кирилл и тогда…

Слова отца снова бьют в голове набатом: «Будь милой, думай о семье!»

Да я и пытаюсь, блядь, но меня сейчас стошнит.

— Мой охранник просто хорошо делает свою работу, — говорю, как мне кажется, очень нейтральным тоном, но сама же слышу нотки хвастовства и… как будто гордости? — Он делает то, что говорят Захаровы, а не Евсеевы.

— Тогда я скажу отцу, что его нужно заменить кем-то из наших ребят, — придумывает решение Кирилл. — А то вдруг твоя псина бешеная.

Аггер все так же даже не шевелится.

Все-таки поддаюсь любопытству и бросаю на него мимолетный взгляд.

Мышцы на его шее напряжены, уголок рта почти незаметно дергается. Он как будто сдерживается из последних сил, чтобы не свернуть голову этому разодетому в брендовые шмотки клоуну.

Господи, больше всего на свете я хочу послать Евсеева подальше, и чтобы хоть ненадолго исчез весь остальной мир, и мы с Аггером остались вдвоем.

Но вместо этого я снова устраиваю клоунаду — хлопаю ресницами, пытаюсь превратить все в шутку о том, что в безопасности я, конечно, могу быть только с кем-то вроде него, Кирилла.

Ты же знаешь, Доберман, что это просто цирк? Это то, что должна делать яркая глупая аквариумная рыбка?

— Нужно вернуться в дом, пока я не превратилась в эскимо, — я нехотя, почти что скрипя зубами, беру Евсеева-младшего под локоть. Фокусирую на себе его внимание, чтобы переключить с попыток доебаться до Аггера. А еще подаю тем самым сигнал Аггеру. Как он там сказал? Даю разрешение на тактильный контакт, чтобы он больше не вмешивался, потому что… так надо.

Это срабатывает — Кирилл, видимо истолковав мое приближение, как попытку загладить вину, начинает беззастенчиво пялиться на мою грудь, хотя она наглухо закрыта платьем.

— Если что, — он наклоняется к моему уху — я еле держусь, чтобы не шарахнуться — и шепчет, сально и мерзко, — я очень люблю эскимо. Особенно лизать.

Просто молчи, Санни, просто… без комментариев.

Когда мы проходим мимо Аггера, я на долю секунды все-таки поднимаю на него взгляд.

Мы смотрим друг на друга — глаза в глаза.

Я не понимаю, что в последние дни со мной происходит.

Списываю свой внезапный к нему интерес на дурацкие комментарии подруг, открывшие мне глаза на то, что Аггер нифига не старый, боже, а шикарный красивый мужик. На то, что мне двадцать лет, у меня пик сексуальной активности, а вынужденное заточение превратило Добермана чуть ли не в единственную мужскую особь в поле моего зрения.

На еще не выветрившийся после вчерашнего адреналин в крови.

Но, блин, глаза у него реально охуенные.

И этот свежий порез на щеке — очень ему идет, хотя я прекрасно отдаю себе отчет в том, насколько ненормально так думать.

Тебе правда не больно, Доберман? Хочешь, поцелую? Хочешь, залижу?

Я мысленно себя одергиваю и вместо всего этого одними губами шепчу ему: «Спасибо».

Кирилл снова что-то трындит про дела, терки и — боже, только не это — крипту. На нас с Аггером он не обращает никакого внимания.

На мою скупую благодарность Доберман совсем никак не реагирует.

Но смотрит нам вслед — чувствую его взгляд четко между лопатками, пока идем до дома и он следует за нами на расстоянии в несколько метров. Моя спина горит так сильно, что кажется, скоро прожжет дыру в его пиджаке.

Но это снова тот же самый взгляд… как на объект.

Я прикусываю губу от обиды и обхватываю локоть Кирилла второй рукой, чтобы не поддаться искушению повернуться и не спросить Аггера в лоб, почему он, как все нормальные мужики, не смотрит на мою задницу хотя бы иногда, хотя бы ради приличия.

Воображение подбрасывает разрушительные последствия такого перформанса.

Мы возвращаемся в дом.

Ужин продолжается, превращаясь в пытку: мужчины говорят о логистике, о квотах, о «коридорах». Я пью воду (сегодня исключительно воду, потому что ничего другого не хочется) и уныло ковыряю салат. Кирилл сидит напротив и раздевает меня глазами. В отличие от Аггера, его взгляд лапает меня везде, куда дотягивается. Только теперь, когда рядом отец и десяток головорезов в доме, он осмелел и даже почти не прячется, когда, одновременно с тем, как снова начинает пялиться на грудь, облизывает губы. Нет, нихрена это не сексуально. Настолько не сексуально, что я даже не пытаюсь изобразить смущение.

— Кирилл, прекрати, — показушно вяло пытается приструнить сына Евсеев-старший. — Прешь как слон, никакой деликатности. Только смущаешь Александру.

Я чувствую прожигающий мою щеку взгляд отца — он явно хочет, чтобы я как-то отреагировала. А у меня просто челюсть свело, что рот открыть вообще без вариантов. Поэтому не придумываю ничего лучше, чем отморозиться и продолжать прикидываться тупой рыбкой, делая вид, что моей единственной извилины недостаточно, чтобы понять, что от меня требуется.

Просто подношу к губам бокал с водой и делаю жадный глоток.

Я просто рыбка-гуппи — отъебитесь от меня все.

— Санни пообещала мне партию в теннис, — вываливает Кирилл как раз в тот момент, когда вода проходит по моему горлу.

Просто чудо, что я не давлюсь.

Никакой партии в теннис я ему не обещала — мы вообще не говорили о теннисе!

Рот Кирилла широко улыбается. Выражение лица читается очевидно: «Ты же не будешь выставлять меня брехлом, а то вдруг моему отцу это не понравится?»

Вот же… штопаное резиновое изделие!

Нужно срочно что-то придумать, чтобы от него отделаться.

Но вместо того, чтобы в кои-то веки напрячь свой мозг чем-то действительно важным — я смотрю на Диану, которая снова пялится на Аггера.

Тебя, сучка, Евсеев-младший покусал, что ты вдруг обрела дар раздевать глазами?!

— Санни отлично играет, так что… придется попотеть, — отвечает за меня отец, когда пауза затягивается слишком сильно.

— Это преувеличение, — говорю я нехотя, снова устраивая вилкой раскопки в салате. — Кириллу наверняка будет скучно с таким слабым соперником.

— Ничего, заодно и подучит! — Евсеев-старший гордо хлопает сына по спине.

Они чокаются втроем — Евсеевы и мой отец. Вопрос решен, мне нужно просто как Шекспировскому мавру — сделать свое дело.

Дина тоже подает голос и начинает рассказывать какую-то тупую историю об одной из своих подруг, которая вот так же, сначала просто ходила на корт «ради кардио, а потом вышла замуж за это кардио».

Пока они хором обсуждают, возможны ли такие последствия после нашей с Кириллом игры — реально, тупо вслух — я снова смотрю на Аггера. Это несложно — он стоит почти напротив. Хотя снова вдалеке, так, что тень наполовину скрывает его лицо и фигуру.

При входе в дом мне пришлось вернуть ему пиджак.

Интересно, ткань пахнет мной? Если да — его это хоть немного волнует?

Ответа на этот вопрос я не нахожу. Зато четко прослеживаю взгляд, которым он смотрит на Евсеева-младшего как на мишень в тире — абсолютно безжалостно.

А еще, он второй после меня человек в этой комнате, который не улыбается.

Я делаю еще один жадный глоток воды в бесплодной попытке погасить разливающийся по внутренностям кипяток странного, запретного чувства.

Я не хочу корчить симпатию к Кириллу, не хочу играть с ним в теннис!

Я не хочу спасать бизнес отца.

Я хочу, чтобы свет погас, а когда включится снова — чтобы здесь больше никого не было.

Только я и мой Доберман.

И пусть он снова трогает меня до синяков — плевать, я их хочу, как умалишенная.

Я не боюсь боли, которую причиняют его шершавые грубые руки — я ее жажду.

Потому что эти руки точно смогут меня защитить.