Глава седьмая: Санни

Белая плиссированная юбка едва прикрывает то, что принято называть приличиями, а на самом деле — просто дорогое кружевное белье.

Я немного морщусь, чувствуя, как синтетическая ткань поло липнет к влажной спине, но все равно мягко провожу ладонью по складкам юбки, как бы невзначай, на мгновение задирая край.

Оголяю бедро на несколько сантиметров.

Не для сального взгляда Евсеева-младшего — от него меня сегодня тошнит особенно неудержимо. Он выглядит нелепо с торчащим из белых шорт тонкими гладкими — боже, он их бреет или делает эпиляцию?! — ножками, поло, которая ему тоже, как будто велика. И, вишенка на торте, точнее, на его голове — белая повязка, как у теннисистов из девяностых.

Он уже потный, красный и запыхавшийся, хотя мы играем всего двадцать минут.

Производить на него впечатление мне абсолютно не интересно.

Сегодня мой спектакль совсем для другого зрителя, в чью сторону я имею право бросать только беглые, как будто полностью случайные взгляды.

Сегодня мы в загородном клубе «Equides». Здесь пахнет скошенной травой, лошадиным навозом (который все почему-то восторженно называют «ароматом конюшен») и денег.

Солнце палит нещадно, на небе ни облачка, зато из-под каждого куста торчат охранники Евсеевых.

— Подача, Александра! — кричит Кирилл с той стороны сетки.

Я подбрасываю мяч в воздух.

Ненавижу теннис. Ненавижу этот клуб. Но больше всего ненавижу то, что я здесь делаю.

Удар.

Ракетка встречается с мячом с глухим звуком.

Я вкладываю в удар все свои чувства.

Злость на ситуацию и на отца, который накануне прочитал очередную лекцию о том, как важно быть «приветливой с Кириллом». Отвращение к Диане, которая лениво просматривала каталог «Булгари», выбирая очередное украшение, как раз, когда я уезжала зарабатывать «инвестиции для семьи». И ненависть к Кириллу, который раздевает меня глазами каждый раз, когда я наклоняюсь за мячом.

Мяч летит пушечным ядром, ударяется о линию и отскакивает в сторону, недосягаемый для моего неуклюжего ухажера.

— Аут! — кричит Кирилл, хотя это был чистый эйс. — Ты играешь слишком агрессивно для девушки, Санни.

— А ты слишком много болтаешь для мужчины, — бормочу себе под нос, отворачиваясь к задней линии, чтобы он не видел моих шевелящихся губ.

И чтобы получить маленькую порцию дофамина, на которой я еще какое-то время протяну этот цирк.

Аггер стоит у ограждения корта, в тени клена. На фоне «белой элиты» в светлых ака апостольских одеждах, он похож на чернильное пятно: черные брюки карго, черная футболка, обтягивающая грудь так, что хочется провести пальцем по рельефу, черные очки. И у него, в отличие от спичек Кирилла в нелепых шортах, ноги мощные, с такими квадрицепсами, что они перекатываются ничуть не менее эффектно, чем грудные мышцы, когда они изредка шевелятся.

Он похож на Статую Командора, пришедшую за душой Дон Жуана. Только вместо Дон Жуана здесь я — блондинка в юбке, которая короче, чем единственная извилина в моем мозгу.

Игра Аггеру не интересна, он за ней даже не наблюдает.

Зато пристально следит за Евсеевым-младшим. И я готова поспорить на свой «Порше» (ключи от которого, кстати, до сих пор у Добермана), что он развлекается тем, что просчитывает траекторию полета мяча так, чтобы тот попал Кириллу в кадык. Я бы даже отдала ему ракетку, чтобы насладиться зрелищем.

— Эй, Санни! Ты уснула? — окликает Кирилл. — Моя подача!

Я нехотя разворачиваюсь.

Он ухмыляется и бьет. Слабо, криво, но подло — укороченным, прямо под сетку. Хочет заставить меня побегать. — это настолько очевидно и мерзко, что у меня случается короткое замыкание в мозгу.

Хочешь шоу, ублюдок? Я устрою тебе шоу.

Я срываюсь с места — ноги легко пружинят в кроссовках. Я лечу к сетке, игнорируя здравый смысл, потому что хочу отбить этот чертов удар и посмотреть, как с рожи этого мудака сползет маска триумфа.

Мяч почти касается грунта, когда я делаю выпад и тянусь ракеткой.

Пятка предательски неустойчива, когда переношу на нее большую часть своего веса, нога уходит вперед.

Мир делает сальто.

Сгруппироваться не успеваю: лодыжка подворачивается, и я лечу вниз, обдирая кожу о жесткое покрытие корта.

— Черт! А-а-а-а-ай! — выкрикиваю в ответ на острую, пронзающую одновременно ладонь и колено боль.

Осознание, что я лежу в пыли на оранжевой крошке, приходит спустя несколько секунд.

Колено горит огнем.

Я пытаюсь сесть и с ужасом вижу, как по моей покрытой безупречным легким загаром и таким же шиммером коже, текут ручейки ярко-алой крови, смешиваясь с грязью.

Белая юбка безнадежно испорчена.

— Оу, полегче! — Кирилл перепрыгивает через сетку, но не спешит помогать: останавливается в метре, рассматривая меня сверху вниз. Даже не пытается скрыть, что смотрит на меня со смесью брезгливости и злорадства. — Ты как, детка? Встать можешь? Или мне вызвать гольф-кар?

Он тянет руку, но как-то вяло.

Внезапно его фигура исчезает, перекрытая массивной тенью.

Аггер.

Я даже не заметила, как он преодолел расстояние от клена до центра корта. Телепортируется он, что ли?

Мой Доберман не говорит ни слова. Оттесняет Кирилла плечом — так, будто тот пустое место — и присаживается передо мной на корточки.

— Руки, — командует привычно коротко.

Я послушно протягиваю ладони — они содраны и в грязи.

— Колено?

— Больно, — хнычу очень даже искренне, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Это даже не слезы боли, хотя колено печет просто нестерпимо!

Это едкая боль публичного унижения. Я хотела быть победительницей, хотела проучить Евсеева-младшего, чтобы отъебался от меня со своими сальными ухмылочками. Но, конечно, больше всего я хотела порхать перед ледяными глазами Аггера — как грациозная лань, а не как корова на льду.

Доберман едва заметно кивает, оценивая повреждения.

Потом, не спрашивая разрешения, просовывает одну руку мне под колени, вторую — под спину.

— Эй! — где-то на фоне возмущается Кирилл. — Я сам мог…

— Отойдите, — отрезает Аггер, даже не глядя в его сторону, — вы перекрываете кислород.

Рывок — и я уже в воздухе.

Доберман несет меня с такой легкостью, будто я ничего не вешу — у него не сбивается дыхание, не подкашиваются ноги. Он шагает, как какой-то киборг, блин!

Я инстинктивно обхватываю его за шею, утыкаясь носом в крепкое плечо. От Аггера пахнет нагретой на солнце тканью и снова морозом (я, кажется, готова вломиться в его комнату и провести парфюмерное расследование, чем таким он пользуется). Его руки — твердые, надежные тиски.

— Я могу идти сама, — вру, выдыхая куда-то ему в шею.

— Заткнись, Александра, — спокойно закрывает мне рот Аггер, шагая к зоне отдыха. — Ты сейчас даже стоять сама не можешь.

Доносит меня до плетеных кресел под навесом, но сажает не в кресло, а на столик, чтобы моя нога свисала и мне не пришлось ее сгибать.

— Сиди.

Он исчезает буквально на секунду и возвращается с аптечкой (откуда он ее взял, боже? У него в карманах портал в медпункт?).

Опускается передо мной на одно колено.

Эта картина настолько сюрреалистична, что я забываю о боли. Мой грозный Доберман, убийца наемников, стоит на коленях перед девчонкой в грязной юбке.

Он берет мою ногу в ладонь, фиксируя лодыжку. Его ладони теплые и все такие же шершавые. Контраст между его грубой кожей и моей мягкой — просто электрический.

Я залипаю на вид длинных татуированных пальцев на моей ноге.

Они просто, мать его, идеальные — округлые костяшки, длинные фаланги в мелких-мелких шрамах, идеально пропорциональные. Ногти — округлые, без заусениц, но это абсолютно не руки мужика, который грохнется в обморок, если пропустит сеанс маникюра. Готова поспорить, что он вообще ни разу не был на маникюре, потому что мой Доберман — грубый, жесткий, весь такой…

Я цепляюсь пальцами в край столика изо всех сил, потому что это единственное, что удерживает меня от желания его потрогать. Прощупать через ткань футболки ключицы, плечи, руки. Поцарапать, чтобы на нем остались мои следы. Чтобы их было видно даже поверх татуировок — как метки, что этого мужика трогать нельзя. Он мой. Даже если просто охранник.

— Будет щипать, — предупреждает Аггер, не поднимая глаз.

Он обрабатывает рану — осторожно смывает кровь и грязь.

Почти… нежно. Или мне просто кажется, потому что очень-очень этого хочется?

Я смотрю на его склоненную голову, на короткий ежик светлых волос, на острый тонкий нос — абсолютно охуенный, как и все в нем.

Так бессовестно теку от этого вида, что на мгновение в голове вспыхивает картина мокрого пятна на моей юбке.

— Знаешь, Аггер, — тяну язвительно, пытаясь скрыть дрожь в голосе от того, как дико он меня возбуждает. — Тебе идет.

Он замирает с ватным тампоном в руке. Медленно поднимает голову. Наши лица на одном уровне, потому что я сижу на столе, а он стоит на колене.

— Что именно? — Его взгляд холодный, но в глубине зрачков как будто бы прячется что-то… охуевшее? Или это снова плод моего богатого воображения?

— Стоять передо мной на коленях. — Прекрасно осознаю, что то, что я собираюсь сделать, совершенно не укладывается в требования папочки «быть внимательной к Кириллу», потому что в эту секунду внимание моих кровяных телец полностью приковано к Аггеру. Поэтому подаюсь вперед, к нему так, что между нами остается очень мало воздуха. Так, что я могу рассмотреть его губы — какие они идеально неидеальные, жесткие, в обрамлении колючей щетины. — Привыкай, Доберман. Это твоя лучшая позиция — оттуда ты явно лучше понимаешь команды.

Ну и что ты сделаешь?

Одно могу сказать точно — он не краснеет, даже если мои намеки на его «послушную позу» слишком очевидно лупят по мужскому самолюбию. Мне кажется, краснеть он не способен с рождения, в нем эта функция отсутствует на уровне заводских установок.

Мне хочется, чтобы он… не знаю — может быть, тоже меня подколол?

Я хочу разговаривать с ним. Провоцировать, даже идиотскими шутками, если это — единственный способ видеть, как двигается кадык на его шее, как шевелятся губы, когда он что-то говорит.

Ожидаемо, моя провокация проходит мимо этой глыбы.

Я уже собираюсь нарушить еще одно правило и стукнуть этого чурбана в плечо, но… замечаю, как он смещает взгляд на мои губы, а потом — снова смотрит мне в глаза. И уголок его рта медленно ползет вверх в кривой, опасной усмешке.

— Не обольщайся, принцесса, — его голос падает до чуть хрипловатого шепота, от которого в моем животе связывается сладкий тяжелый узел.

Я плыву от своего Добермана — теперь уже совершенно очевидно и окончательно.

Можно официально писать это на главной площади страны.

— Но ты ведь уже стоишь, — я тоже шепчу, но только потому, что на большее мое горло не способно. Кажется, если повышу голос хоть на полтона, то точно ляпну какую-то запредельную пошлятину.

— Я выполняю свою работу — берегу твою задницу и другие части тела целыми, Александра.

— Но ты на коленях, Доберман, — не отступаю, и уже слишком очевидно дергаю коленом, провоцируя Аггера сильнее сжать пальцы на моей лодыжке. — У моих ног. Дашь свой телефон? Хочу сделать фотку для…

— Когда я на коленях перед женщиной, Санни, она не отдает приказы, — говорит этот гад. Как будто мало мне интонации и мягкого движения губ — на его щеке появляется сексуальная ямочка, потому что его улыбка уголком рта становится просто максимально издевательской. — Она подчиняется и просит «еще».

Воздух вылетает из моих легких с глухим влажным стоном.

Смысл его слов доходит с опозданием в секунду.

Жар приливает к щекам, к шее, топит все тело.

Рефлексы голодной самки подсказывают немедленно раздвинуть ноги.

Задрать юбку.

Положить пальцы на этот чертов идеальный затылок — и толкнуть его белобрысую голову туда, вниз.

Простонать чертово «еще» миллиард раз.

Но я просто громко дышу открытым ртом и не могу произнести ни звука — наверное, это даже к лучшему.

Аггера моя реакция, очевидно, полностью устраивает, потому что он, удовлетворенно хмыкнув, возвращается к оцарапанному колену, делает еще пару движений ватным диском и наклеивает пластырь.

— Готово. Жить будешь.

Он встает, снова возвышаясь надо мной, как скала.

Пока я тут почти что готова кончить — он, блядь, просто энциклопедический пример тотального спокойствия и пофигизма.

Никогда не думала, что буду так рада появлению запыхавшегося Кирилла — только его присутствие не дает мне вцепиться в каменную рожу Аггера каждым их десяти своих ногтей.

— Санни! Боже, ну ты даешь. — Он смотрит на мою ногу, на стоящего слишком близко Добермана. Тот даже не шевелится — в открытую игнорит раздраженный взгляд Кирилла. — Сейчас подойдет врач, Санни. Если нужно — я сам отвезу тебя в больницу.

Мне надо на ком-то сорвать зло. Выместить все мое желание, за мгновение трансформировавшееся в почти бесконтрольную потребность размахивать руками, орать и бить посуду.

— Не нужно врача, Кирилл. Я уезжаю.

Мои слова звучат резко и бескомпромиссно — на случай, если он на ходу придумает еще одну «партию в теннис».

Я так спешу, что, когда спрыгиваю со стола, слишком сильно опираюсь на содранную ногу.

Острая боль сгибает колено без моего участия, выбивая равновесие из-под ног.

Боже, сегодня точно не мой день!

От еще одного позорного падения спасает рука Аггера, которую от тут же выбрасывает вперед — я рефлекторно изо всех сил цепляюсь в нее пальцами.

— В смысле «ты уезжаешь»? — Кирилл хлопает глазами как болван. — Я заказал стол в «Амори» и твой отец…

— Мой отец поймет, что его травмированной дочери нужен покой, а не креветки в сливочно-чесночном соусе, — отрезаю я. — Кстати, в «Амори» их готовят просто отвратительно.

Аггер разворачивает меня в сторону машины, оставляя сыночку-корзиночку стоять с открытым ртом на фоне аккуратных газонов.

Мы делаем несколько шагов — он нарочно подстраивается под мою нелепую хромоту.

А потом… снова поднимает меня на руки.

Я мысленно пищу от восторга. Забыв и забив на все на свете, обвиваю руки вокруг его шеи — крепче, чем необходимо, чтобы не упасть. Тянусь носом к тому месту, где бьется артерия. Мысленно трясусь от страха, что он сейчас дернется или осадит меня каким-то казенным напоминанием о своей работе. А когда он ничего такого не делает — громко втягиваю носом запах с его кожи.

— Я бы лучше язык себе откусила, Аггер, чем сказала тебе «еще». — В теории это должно было прозвучать голосом искусительницы Ирэн Адлер, но вместо этого получается какое-то похотливое кошачье мурчание.

Я хочу укусить тебя за шею.

Запустить пальцы в волосы — проверить, такие ли они жесткие, как и ты сам…

Шаг Аггера не сбивается, его сердце бьется все так же ровно — я чувствую удары собственными ребрами.

Но он снова усмехается — приподнимает свой идеальный уголок рта на идеальную высоту.

— Ты бы сказала: «Еще… Сашенька».

Дорога домой проходит в тишине.

Аггер редко включает музыку сам, обычно делает это, потому что я начинаю нудить. Но сегодня я молчу — я не хочу музыку, потому что боюсь, что она заглушит его звенящие в моей голове слова: «Ты бы сказала «Еще, Сашенька…».

Господи, до сегодняшнего дня я была уверена, что назвала его вот так просто в своем воображении.

Оставленный его пальцами синяк на моем бедре начинает ныть — приятно, заливая тело одновременно стыдом и сладостью. Я отворачиваюсь к окну, чтобы Доберман не увидел, как горят мои щеки. Мне кажется, что даже мой стыд подписан, как его неделимая собственность — прямо буковками по коже.

Черт бы его побрал!

Мы приезжаем раньше часа на три — отец выпроваживал меня из дома, раза три — не меньше — сказав, что я должна провести с Кириллом весь день. Так что, пока поднимаюсь по крыльцу, держу в уме, что за такую самоволку мне сейчас влетит по первое число.

Дом встречает нас прохладой и тишиной.

В гостиной, едва ли поменяв с утра позу, сидит Диана — с бокалом мартини, стопкой каталогов и в шелковом халате, из которого торчат ее идеально обработанные лазером и солярием ноги.

Она видит нас — меня, хромающую, с размазанной по лицу и ноге грязью, и Добермана, который поддерживает меня под локоть.

Первые секунды ее веко дергается от нервного тика. Это потому, что ей он никогда в руки не дается, а от меня даже не пытается вырваться? Все выглядит благопристойно, просто, как необходимая забота к дочери нанимателя, но мне кажется, что даже сейчас подушечка его большого пальца прижимается к моему локтю чуть сильнее необходимого. И если это не плод моего больного воображения — мачеха тоже это видит.

Я нарочно замедляюсь, переходя на черепаший темп, чтобы позлить ее этим дефиле.

Пусть знает, кому он принадлежит и больше не лапает его своими сальными мыслями.

— Где папа? — Мне приходится начать разговор первой, потому что с того места, где я сейчас стою, нужно либо идти с повинной головой к нему в кабинет, либо трусливо сбегать к себе. Я выбираю первое.

— Он уехал, — тянет она, ставя бокал на столик.

— Куда?

— Ты же знаешь, Санни, что он передо мной не отчитывается. — Диана еще раз окидывает меня взглядом снизу вверх. Кривит губы в гаденькой усмешке. — А ты не рановато, Золушка? Твоя карета должна была превратиться в тыкву только к полуночи.

— Я получила серьезную спортивную травму, — едко иронизирую, пытаясь пройти к лестнице. — Отстань, Диана.

— Да что ты говоришь. — Она встает, преграждая нам путь. — А по-моему, ты просто, как обычно, сбежала. Забила на просьбу отца и сделала по-своему, потому что до сих пор не научилась ответственности. Ты хоть понимаешь, сколько усилий Виктор тратит, чтобы спасти тою задницу?

Аггер делает полшага вперед, немного, но выразительно перекрывая меня плечом.

— Александре нужно еще раз обработать ногу, — его голос глухой, спокойный, но слова похожи на кирпичи, которыми он как будто замуровывает меня от яда этой змеищи.

— А ты помолчи, обслуга, — шипит Диана, и ее лицо искажается триумфом вседозволенности. И она явно собирается припомнить ему все те разы, когда он просто игнорировал ее очевидные попытки залезть к нему в трусы. — Ты здесь, чтобы возить ее жопу и следить за тем, чтобы с ней ничего не случилось. Или вы сговорились, а?! Разве он не должен следить за тем, чтобы ты не свернула себе шею?!

— Заткни свой поганый рот, — выплевываю в ответ на ее яд. Хочу бросится вперед и выцарапать глаза этой суке, но Доберман перекрывает мою попытку до нее дотянуться, снова вклиниваясь между нами, как полоса препятствий.

— А разве я сказала неправду, Санни? — Диана резко откидывает с лица волосы, намеренно или нет, выставляя напоказ едва прикрытые шелком дорогой тряпки силиконовые сиськи. — Ты думаешь, что особенная? Нет, ты просто товар — дорогой испорченный товар. Твой отец в долгах по уши, потому что обеспечивал тебе красивую кучерявую жизнь.

— Замолчи. — Жаль, что в теле нет ручки настройки громкости — я бы выкрутила ее ее на минимум.

— Почему я должна молчать? — Диана явно не собирается закрывать рот — она собирается наслаждаться законным поводом меня унизить. И намеренно — ни на секунду в этом не сомневаюсь — делает это в присутствии Аггера. — Тебе нужно было сделать всего одну вещь — раздвинуть ноги перед Кириллом. Это же не сложно для тебя, правда? Ты ведь уже делала это… с половиной мажоров столицы, нет?

Тишина в комнате еще долго звенит от брошенных в меня обвинений.

Кровь отливает от моего лица. Боль слева направо ввинчивается в висок, застревает там токсичной занозой ее слов.

Господи, я хочу просто исчезнуть. Не провалиться сквозь землю — это было бы слишком просто — а раствориться, стереть свое имя из этой реальности, как будто я никогда не появлялась на свет. Потому что мой Доберман стоит рядом. Потому что он слышит каждое слово — про товар, про то, как я раздвигаю ноги.

Про то, что он рисковал жизнью ради маленькой грязной шлюшки.

Мне плевать на Диану. И на то, что отец будет в ярости — тоже.

Но мысль о том, что теперь Аггер тоже будет думать обо мне вот так…

Она убивает — не быстро и наповал, а медленно, покрывая толстым слоем липкой несмываемой грязи.

— Когда Санни хочется потрахаться — ты готова отдаться первому встречному, хоть в клубе, хоть в туалете. Где угодно и с кем угодно, и не корчи тут целку, маленькая избалованная дрянь, — продолжает экзекуцию Диана, входя в раж. — А теперь, когда это нужно для отца, вдруг решила строить из себя недотрогу? Ах бедняжечка, я совсем забыла — ты же упала. Пизду тоже поцарапала или в чем проблема?!

— Хватит! — голос Аггера гремит как выстрел.

Диана вздрагивает, пятится, потому что так увлеклась перечислением моих «подвигов», что приблизилась к нему почти вплотную. А ей это не разрешается. Возможно, мне теперь тоже, но по крайней мере в эту минуту я здесь, за его спиной и он выполняет свою работу — защищает меня от нападения Медузы Горгоны, которая превращает в грязь все, до чего дотягивается языком.

— Еще одно слово, — тихо, угрожающе произносит Доберман, — и я забуду, что вы жена моего нанимателя.

Он кивком указывает мне в сторону лестницы.

Я почти бегу к ней, забыв про хромоту и боль в колене.

Аггер идет следом, на два шага позади. А мне так хочется, чтобы снова взял на руки, чтобы его сердце снова спокойно билось в мою грудь, и весь остальной мир, вместе с моим прошлым, сгорел к чертовой матери.

Но этого, конечно, никогда не будет.

Я залетаю на второй этаж, бегу к двери комнаты, на ходу чуть не падаю, но когда Доберман пытается подставить мне руку — шарахаюсь от него, как от огня. Хочу поскорее от него спрятаться, потому что просто больше не могу его видеть.

Потому что сгораю от стыда, превращаюсь в пепел в форме человека.

Я грязная, Аггер, прикинь. Спорим, ты перед такими женщинами на колени не становишься и язык в ход пускать брезгуешь?

Я не принцесска, я — красивая разменная монетка с плохой репутацией.

— Александра… — Он пытается дотронуться до моего плеча, но в интонации слышится жалость, от которой даже еще больнее, чем от всех слов мачехи.

— Убери от меня руки! — ору я, нервно и бессмысленно дергая ручку уже который раз подряд. Когда она, наконец, поддается, заваливаюсь внутрь, громко захлопываю дверь прямо у него перед носом. Дрожащими пальцами проворачиваю замок, запираясь от всего остального мира. — Отвали! Оставь меня в покое!

Сползаю по стенке на пол, обхватываю здоровое колено руками и до крови закусываю губу, чтобы не завыть.

За дверью тихо. Я не знаю, там он или уже ушел.

Но все равно не издаю ни звука, даже если впервые в жизни реву так отчаянно.

Не хочу, чтобы он знал, что мне тоже бывает больно.

Пусть думает, что я стерва.

Лишь бы больше не жалел.