Глава восьмая: Аггер

Я выезжаю за ворота особняка Захарова впервые за почти месяц, что на него работаю.

Без «хвоста», без капризного груза на заднем сиденье, без необходимости просматривать каждый куст и возвышенность, прикидывая, нет ли там «сюрпризов».

Официально у меня выходной. Захаров дал мне двадцать четыре часа, пока периметр охраняют его новые друзья-портовики.

Моя свобода пахнет отсутствием истерик.

Я должен чувствовать облегчение. Но вместо этого я почему-то чувствую фантомную боль каждый раз, когда смотрю в зеркало заднего вида и не нахожу там Санни. Ищу ее надменный взгляд и гриву светлых волос.

Но там пусто — салон чист.

Приходиться напомнить себе, что у меня задание, а не мелодрама вышвырнуть Захарову-младшую из головы. У меня целые сутки, чтобы отдохнуть от ее фокусов — просто чудо, что я держусь и до их пор никому ничего не сломал, потому что мелкая зараза умеет дергать даже мои закаленные нервы.

Мне нужно встретиться с полковником — слить ему инфу основательно и подробнее, чем в сухих коротких отчетах, которые я сбрасываю по закрытому каналу.

Мы пересекаемся не в кабинете, а на парковке строительного гипермаркета на Окружной. Максимально безликое место — сотни машин, суета, люди, грузящие цемент и плитку. Никому нет дела до двух мужчин, курящих возле серого «Лансера».

Волков слушает меня молча, глядя куда-то вдаль. Он выглядит, как обычный пенсионер-дачник, приехавший за рассадой.

— Значит, Евсеев, — задумчиво произносит полковник, когда я заканчиваю доклад. — Захаров решил лечь под них.

— Он напуган. Старается выжать их на максимум.

На языке вертится вопрос, который не дает мне покоя с того дня, как обстреляли «Гелик»: «Чьих рук это дело, полковник? Чуйка подсказывает, что ваших, но это же хуйня какая-то».

Я молчу. Напоминаю себе, что все это — за границами моей ответственности. Что родное «управление» не только умеет распутывать эти паутины, но и само успешно их плетет, а я в этом ни черта не понимаю.

— Кирилл, значит, — усмехается Волков. — Пацан начал высоко летать. Отжимает у папаши власть. Захаров это знает и решил вести дела с ним, а не со старшим.

Я фокусирую слух, стараясь не пропустить ни слова, ни интонации.

Ничего напрямую Волков, конечно, не скажет. Но можно попытаться почитать между строк. Хотя, что именно я хочу услышать — загадка даже для меня самого. То, что Захаров подкладывает дочь под этого скользкого ублюдка, никакой не секрет — в доме об этом говорят все.

— Он собирается отдать им дочку в качестве гарантии, — говорит Волков, затягиваясь сигаретой и выпуская дым уголком рта.

Сжимаю челюсти, киваю, хотя от меня не требуется никаких вербальных сигналов.

— Если они объединят службы безопасности, мой доступ сразу порежут. — Уверен, что Евсеев-младший сделает это первым же делом — я ему как кость в горле. — Скорее всего заменят кем-то своим.

Волков выбрасывает окурок и тут же достает следующую сигарету.

— Ты должен оставаться внутри. Ты — наши глаза.

— Тогда дайте мне добро на жесткие меры: я могу спровоцировать конфликт между охраной, могу подставить Кирилла.

— Мелко, Саш. — Волков отрицательно качает головой. — И тут есть еще с чем работать.

Он делает паузу, изучая мое лицо. Взгляд у полковника цепкий, рентгеновский.

— Выглядишь паршиво.

— Плохо сплю.

— Мелкая нервы мотает? — Он усмехается, считая это забавным.

— Немного.

— Но ты ее все равно жалеешь. — Это не вопрос — это диагноз. Волков прищуривается. — Не заморачивайся, капитан — ты инструмент, а не психотерапевт. Не привязывайся. В нашей работе привязанность — это дырка в бронежилете. Туда всегда прилетает пуля.

Он хлопает меня по плечу.

— Пока наблюдай. Пацана не трогай. Держи ствол рядом — не исключено, что если сделка сорвется — Захарова уберут за пару дней.

— А что с ней? — вырывается у меня. — Если Захарова убьют — что будет с девчонкой?

Волков молчит секунду.

— Лес рубят — щепки летят, Аггер. Все, отбой. Отдыхай.

Он садится в «Лансер» и уезжает, оставляя меня с поганым привкусом во рту.

Для них она просто щепка. Для меня бы тоже должна ею быть, но…

Весь день я занимаюсь делами, которые не отбрасывают тень на мою «легенду», хотя по большому счету, это мало чем отличается от того, чем я занимался бы просто на гражданке.

Иду в качалку — нормальную, мужскую, с покоцаным грубым железом. У Захарова огромный зал на цокольном этаже и бассейн — я стабильно провожу там пару утренних часов, но от дорогих модных тренажеров ноль кайфа. Сегодня убиваюсь почти в ноль, так, что выползаю почти на полусогнутых. Потом домой — сплю пару часов, заказываю доставку, решаю накопившиеся за месяц бытовые вопросы.

Вечером катаюсь по городу и заваливаюсь в «S-Bar» в центре. Это не то место, где бывает Санни с ее золотыми подружками. Здесь темно, громко играет рок, пахнет дорогим алкоголем и доступным сексом. Здесь нет пафоса — в этом месте люди просто ищут забвение.

Я сижу за стойкой, время от времени делая вид, что прикладываюсь к двойной порции «Джека Дэниэлса».

Перед глазами снова та сцена на лестнице.

Диана, поливающая падчерицу грязью.

И Санни… маленькая, раздавленная, прячущаяся за дверью своей комнаты.

Я перестаю сжимать стакан, раскрываю ладонь, вспоминая, как дернулась эта гламурная Соска, когда пытался ее задержать. Зачем — я до сих пор не понимаю. В теории, мне должно быть все равно на их с мачехой взаимный обмен плевками — к моему непосредственному заданию это не имеет никакого отношения. Даже если бы они вцепились друг другу в волосы — я должен был стоять и просто смотреть, а не корчить громоотвод.

Когда Санни хлопнула дверью прямо у меня перед рожей, я так и не смог свалить. Остался сидеть в коридоре, прямо на полу, напротив ее спальни, как и положено цепному псу, которого не пустили за порог, и слушал, как она плачет. Тихо, чтобы я не знал.

Утром уехал около шести, радуясь, что к тому времени, когда вернусь, лицо этой принцесски уже отойдет от слез и мне не придется становится еще и ее личной коробкой с салфетками.

— Скучаешь, красавчик?

Меня отвлекается хрипловатый приятный женский голос над ухом.

Поворачиваю голову, оценивая стоящую рядом сочную красивую брюнетку: футболка с глубоким вырезом и надписью «Милфа» (хотя внешне тянет максимум на мою ровесницу), узкие джинсы, подчеркивающие все достоинства классных длинных ног. В темных глазах — хулиард обещаний.

Она красивая. Объективно красивая. И явно без комплексов, с четким пониманием зачем подсаживается, когда я, прикинув, насколько мне это интересно, киваю на соседний стул. Люблю женщин, которые ищут приключений, а не долгие пластинки, потому что в «долгую», с такими как я, мало у кого получается. Мы все принадлежим смерти, которая иногда сдает нас в аренду другим женщинам, а потом забирает обратно, потому что та еще ревнивая сука.

— Пытаюсь, — отвечаю я. Предлагаю ей выпить, она смотрит на мой стакан и просит то же.

— Меня Катя зовут. — Она делает глоток, и слегка ведет ногой вперед так, что ее колено легко касается моего бедра. — А тебя, кажется, Пружина.

— Почти угадала, — усмехаюсь. Называю свое имя.

— О, моего бывшего мужа зовут так же!

— Черт, а так хорошо начиналось, — улыбаюсь одними губами.

— Ну, у тебя просто нет форы, — смеется она. Соскальзывает со стула, пододвигает его максимально близко и когда снова садиться — вклинивает свои колени между моими ногами, когда разворачиваюсь навстречу. — Откуда это?

Кивает на мой шрам на щеке, на свежий порез.

Я рассказываю про коварную бритву, которая пыталась меня убить.

Когда карий взгляд соскальзывает на шею, предвижу следующий вопрос, и перебиваю ее своим — интересуюсь, чем занимается. Веду вежливую болтовню, не особо стараясь изображать интерес к ответам. Мы оба прекрасно понимаем, что просто тянем «время приличия».

Первой предложение свалить озвучивает тоже Катя.

Говорит, что у нее квартира в двух кварталах отсюда.

Что я напряжен, а у нее после бывшего еще не было нормального члена.

Я мужчина. У меня есть потребности. Последний раз я трахался еще до ранения — месяца четыре назад? Блядь, да мы даже на «нуле» находили возможность свалить на пару часов в «массажку», чтобы слить шарашащий в башку адреналин. Мое тело совершенно логично требует разрядки — яйца, так точно скажут за это спасибо.

Мне нужно потрахаться просто, чтобы не слететь с катушек. То, что я ляпнул Санни в ответ на ее детские попытки дергать меня за нервы — ни в какие, блядь, ворота.

«Еще», ага. Супер, Аггер, еще бы предложил ей тебе отсосать.

— Поехали. — Бросаю на стойку купюру.

Когда идем к выходу — кладу ладонь ей на поясницу. Ощущается приятно.

В ответ Катя, как только выходим, поворачивается и тянется целоваться.

Не моя тема — просто не люблю. Но отвечаю, чтобы не выглядеть мудаком и не портить женщине ее личный кайф.

В её квартире полумрак.

Мы даже не доходим до спальни — она набрасывается на меня прямо в коридоре, жадно и с голодом. Целует так, будто хочет съесть. Я готов поверить, что слова о том, что ее после мужа никто нормально не трахал (по дороге она призналась, что и муж тоже был не «орел») — не такое уж преувеличение.

Женские руки шарят под моей курткой, находят пуговицы рубашки, легко их высвобождают.

Я отвечаю — грубее, механически. Прижимаю ее к стене, зарываясь руками в темные пахнущие чем-то, на мой вкус странным, волосы. От нее, в принципе, пахнет, как от нормальной женщины, а не странной смесью ванильного пломбира, игристого и истерики на грани фола.

Твою мать.

Открываю глаза, на секунду отодвигая от себя Катю.

Чтобы убедиться, что мои руки лапают зрелую брюнетку, а не капризную блондинистую Соску. Порядок, просто сбой.

— Все хорошо? — Катя смотрит на меня с тревогой во взгляде.

Вместо ответа подхватываю ее под бедра. Она тут же обвивает меня ногами, снова целует, кое-как объясняет, что спальня дальше по коридору, но я все равно «спотыкаюсь» об диван в гостиной.

За секунду до того, как бросить ее на диван, чувствую острю боль в районе шеи.

Кажется, она меня укусила.

Похуй.

Нависаю сверху, разглядываю затуманенное похотью лицо, разбросанные по лохматой диванной подушке каштановые волосы.

Моё тело готово. Инстинкты работают безотказно.

Она тянет руки, расстегивая мою ширинку.

Я стаскиваю с нее джинсы вместе с бельем — легко, одним рывком.

А когда вижу, что она собирается что-то сказать — переворачиваю на живот.

До кровати мы добираемся со второй попытки, где-то через полчаса.

Сколько раз за ночь я сую в нее член — без понятия.

Но ближе к рассвету в теле появляется приятное опустошение.

Жаль, что с головой это не работает, потому что когда выбираюсь на кухню, чтобы сварить кофе себе и Кате (я бы и завтрак приготовил — мне не западло, но «готовить» я умею только то, что заливается кипятком), в голове зудит: «Санни там точно в порядке?» Евсеевские быки, конечно, те еще дуболомы, но я старался натаскать их хоть немного. А еще лично переставил все камеры и проследил, чтобы заменили замки. По крайней мере, дома ей точно ничего не угрожает, но слова про «щепку» все равно добавляют головной боли.

— Если ты и кофе варишь так же классно, как трахаешься, — слышу мурлыкающий сонный женский голос в спину, — то я запру дверь изнутри и выброшу ключи.

Поворачиваюсь, иду к ней с двумя чашками.

Пью, пока Катя просто вдыхает аромат над чашкой.

— Я сегодня выходная, — говорит она, делает первый глоток и жмурится.

Я мягко забираю чашку из ее рук.

Ставлю на столик — и тащу в душ.

Ухожу через час, оставляя ее мокрую и крепко спящую в кровати.

Уже в тачке, пока стою на светофоре, разглядываю оставленный на шее след от зубов. К утру он потемнел и находится значительно выше воротника рубашки и хорошо заметен даже на татуировках. Не то, чтобы я переживал по этому поводу, просто шея в этом месте неприятно горит.

Прежде, чем возвращаться в особняк, заезжаю к себе, еще раз принимаю душ и переодеваюсь.

Охрана на воротах пропускает меня без вопросов. Ловлю себя на том, что бесшумно сцеживаю воздух сквозь зубы, как будто стравливаю глубокое внутренне напряжение. Все в порядке — никакого переполоха. Если бы что-то случилось — я бы уже знал.

Загоняю машину в гараж и иду в дом через черный ход.

Внутри относительно тихо. Семь утра — уже рассвело, наемные работники на местах, но сегодня воскресенье, так что в особняке всё немного лениво. Я заворачиваю в кухню, открываю холодильник, достаю бутылку минералки и делаю несколько жадных глотков.

— Хорошо погулял, Доберман?

Голос раздается из темного угла, где стоит мягкий уголок для завтраков.

Я не поворачиваю голову, перевожу дыхание — и делаю еще пару глотков.

То, что Санни сидит на подоконнике, я заметил едва переступив порог. Подумал, прикинул, решил, что ей просто не спится и решил сделать вид, что не заметил. Возможно, ей до сих пор стыдно смотреть мне в глаза после всего, что наплела мачеха. Как будто мне не похуй, с кем она занималась сексом, когда, где и сколько раз.

После щелчка выключателя кухню заливает мягкий теплый свет.

Санни сидит, поджав ноги. В невыносимо-розовой шелковой пижаме с широкими штанами и свободной майкой на тонких бретельках. Волосы спутаны, лицо бледное, без грамма косметики. И на нем все еще есть следы припухлости от слез. Может быть, позавчерашних, может быть — свежих, если вчера снова был скандал.

— Ты не спишь, — зачем-то констатирую я, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Опираюсь бедрами на кухонную стойку. Запихиваю ладони в передние карманы джинсов.

— Не спится. — Санни спрыгивает с подоконника и подходит ко мне. Босиком. Тихая, как кошка. — Кошмары мучают. А тебе, я смотрю, спалось отлично. Или не спалось?

Она останавливается в метре от меня. Пока корчит из себя великого сыщика, нюхая воздух вокруг, я делаю вид, что не обращаю внимания на то, как тонкая — пиздец, реально настолько тонкая? — ткань майки, облепила ее грудь.

Санни замерзла.

— От тебя пахнет хорошо проведенным временем, — говорит таким тоном, словно зачитывает обвинительный приговор. — Пока я под домашним арестом и пытаюсь делать вид, что меня не хотят убить, ты развлекаешься. Очень… мило.

Она морщит нос.

— У меня был выходной, Александра, — холодно отвечаю на эту непонятно с какого перепуга выдвинутую претензию. — Я не обязан отчитываться перед тобой, как я его провожу.

— Конечно, не обязан, — она делает еще шаг. Теперь уже совсем близко. — Я просто так… размышляю вслух…

Зеленый взгляд скользит по моему лицу, спускается ниже.

Замирает на шее.

Фиксирую, как расширяются ее зрачки и сжимаются кулаки, когда видит то темно-багровое пятно на коже, на два пальца выше воротника рубашки.

— Какая прелесть, — девичий голос сочится от яда, — тебя пометили, как племенного бычка? Кто? Твоя постоянная девка? Или ты… как же это называется? Не брезгуешь «любовью за деньги»?

Она тянет руку, чтобы коснуться места укуса.

— Не трогай. — Я перехватываю ее запястье, резко отвожу руку в сторону и быстро разжимаю пальцы, чтобы не оставить еще парочку синяков.

— Переживаешь, что могу испачкать своей грязью святое клеймо твоей ненаглядной? — Александра ухмыляется, но в глазах стоят слезы — злые, обиженные на весь мир, но еще больше — на меня. — Так кто она, Аггер? Занимается чем-то приличным, да? Училка? Или нет, подожди, дай угадаю — она благопристойная библиотекарша с пучком и в блузке под горло, которая в постели превращается в элитную блядь и просит трахать ее сильнее.

— Закончила?

— Я угадала?

— Это не твое дело.

Бесит — просто пиздец как.

Бесит, что стою тут и чувствую себя виноватым за эту инфантильную сцену ревности.

Да она на десять лет младше меня — какого…?!

— Да, и правда не мое. Я просто подумала, что… — Санни запинается, кусает губу.

Можно воспользоваться шансом и отойти, но я продолжаю стоять на месте.

Смотрю сверху вниз, как часто и с шумом раздуваются крылья ее носа.

Чувствую запах пломбира и сам пытаюсь дышать реже, потому что вместе с этим запахом в мою кровь просачивается понимание, что с брюнеткой я потрахался… недостаточно.

— Что ты подумала? — держу свой голос бесцветным. Никаких эмоций она из меня не вытрясет — ни сегодня, ни завтра, никогда. Голос Волкова в голове не спит, бдит и напоминает, что эмоции в нашем деле — примерно равнозначны смерти. Только в отложенной перспективе.

Александра задирает подбородок — резко, с громким выдохом.

— Тебе же плевать, да? Что я думаю и чувствую — плевать, как и им всем.

— Еще скажи, что ждала, скучала и плакала в подушку.

Лучше обрубить сейчас, пока она не нафантазировала ничего такого на мой счет.

Еще никогда я так не радовался своему натасканному в управлении умению филигранно, не моргнув глазом пиздеть.

Санни поджимает губы— настолько плотно, что они практически исчезают с ее лица.

Сама отходит, увеличивая дистанцию, хотя удавка из «сливочного пломбира» на моей глотке никуда не девается — только еще туже затягивается, заставляет сглотнуть слишком плотный ком.

А след от укуса начинает предательски жечь и зудеть.

— Это просто адреналин, Александра, — врубаю зануду. — Твой мозг видит во мне безопасность. Не более. Я не твой друг и точно не принц из влажных фантазий.

— Мой мозг видит в тебе мудака, — огрызается она. Слезы моментально высыхают, зеленые глаза мечут молнии. Отлично. Такой она мне привычнее. — Понял? Поганого, вонючего мудака! Я хочу чтобы ты прямо сейчас пошел нахуй — из моей жизни и моего дома, понятно?! Нахуй!

Она резко тычет пальцем в сторону двери, ждет несколько секунд.

Я демонстративно скрещиваю руки на груди, приподнимаю бровь.

Санни яростно топает ногой.

Она в сущности еще такой ребенок — капризная гламурная Соска, привыкшая получать все по первому «хочу».

— Ты оглох?! — срывается на крик. Ее щеки начинают пылать. Вена на шее бьется так часто, что в голове на долю секунды проскальзывает желание надавить на нее пальцем, почувствовать, как ощущается ее бешенство.

Александра снова на меня налетает, снова бьет кулаками в грудь.

И еще раз, и еще. Ощущается это, как барабанная дробь палочками для суши.

Я немного терплю, а потом резко подаю корпус вперед, в два шага загоняя ее в ловушку между мной и кухонным островом, в который она упирается задницей. Врезать бы ей пару раз, чтобы сидеть не могла и на всю жизнь запомнила, как со мной точно не стоит разговаривать.

— Я не могу уйти, Санни. У меня контракт. Нравится тебе это или нет.

— Я тебя ненавижу, — выдыхает она мне в лицо.

Верю, что в эту минуту так и есть.

— Хорошо, Соска, остановимся на этом. Ненависть лучше, чем то, что ты придумываешь в своей голове.

Я легко могу дожать ее сейчас — сказать что-то такое, после чего каждая ее мысль обо мне будет трансформироваться в боль и чувство унижения. Например, рассказать, что маленькие девочки меня не интересуют, что она не в моем вкусе, что она — просто работа, а с работой я ебусь только в переносном смысле.

Сказать можно много чего.

Но я не говорю, потому что пропускаю момент, когда между нами остается так мало свободного пространства, что ее грудь упирается в мою, и вставшие соски прожигают до печенок даже через несколько слоев натянутой на нас обоих ткани.

А мой член адски некомфортно упирается в ширинку, реагируя на проклятый «пломбир» вопреки ночному секс-марафону, логике и здравому смыслу.

Поэтому я отступаю, снова увеличивая расстояние между нами.

Поворачиваюсь к ней спиной и бросаю через плечо:

— Вали отсюда.

Она сбегает — слышу это по нервному топоту босых ног.

Достаю еще одну минералку и снова приговариваю сразу почти всю.