Глава девятая: Санни

— Боже, Санни, ты уверена, что это хорошая идея? Твой отец выставил охрану даже у туалета. Мы как будто в Пентагоне!

Лера падает на мою кровать, застеленную пудровым шелком, и дрыгает ногами в воздухе. На ней кружевной пеньюар за все деньги мира, и в руке бокал с красным вином, одну бутылку которого они с Катей уже прикончили.

Я не люблю красное и сухое. Я люблю сладкие пузырьки, потому что только они способны хоть немного вытравить из моей тушки совершенно дерьмовое настроение и затянувшуюся, переходящую в депрессию хандру.

— Расслабься, — я делаю большой глоток, чувствуя, как пузырьки бьют в нос и, хоть бокал еще не пуст, наливаю еще, почти до самого верха. — Папа просто параноик. Ему кажется, что меня хотят украсть террористы. Пусть развлекается.

— Ну, знаешь… — Катя стоит у зеркала, поправляет бретельку короткой ночной сорочки и одновременно умудряется поглядывать на меня в отражение с видом заботливой мамочки. — Его можно понять.

О том, что случилось, они знают ровно столько, сколько мне можно сказать. Я не знаю точно, где именно этот раздел, поэтому ориентировалась на интуицию. Моя история для подружек выглядела своего киношно — погоня, моя машина на трассе, немного толкотни тачку об тачку — и все. Ни о какой перестрелке я, естественно, даже не заикнулась. Как и о том, как Доберман спас мою жизнь.

Я о нем теперь стараюсь вообще не думать и избегать.

Спойлер: нет, не получается, потому что вот уже несколько дней, как мы с ним практически живем в одной комнате. Да, с нюансами, но воспринимаю я это именно так, и мысленно желаю папочке «всяческого здоровья» за то, что в его голову пришла «блестящая идея» отдать меня Аггеру под круглосуточный присмотр.

Теперь между его и моей комнатой только узкий переход через мою гардеробную — слава богу, не маленькую — и гипсокартонный перестенок, через который каждому из нас слышно как мы дышим. А, ну и еще дверь, которая всегда должна оставаться полуоткрытой — требование Аггера. Я устроила скандал отцу, выкатила претензию, что Гестапо будет пялиться на мою голую задницу и сиськи, но отец просто пожал плечами и сказал что-то про хирурга, который делает свою работу, а не дрочит.

Боже.

Я делаю глоток игристого и переворачиваюсь на живот. Бросаю на кровать телефон, лениво листая ленту тредс. Я была хорошей девочкой и поэтому Аггер вернул мне телефон, но ключи от «Порше» все еще у него в заложниках.

Сегодня у меня «пижамная вечеринка».

Официально — это способ поднять мне настроение, развеяться и снять напряжение, чтобы я не была с Кириллом такой мегерой. Отец сначала долго сопротивлялся, но ему пришлось пойти на компромисс, когда я прямо при нем написала Кириллу сообщение в духе «Засунь в жопу свой ресторан!» в ответ на его предложение поужинать.

Даже бестолковые рыбки умеют кусаться.

В итоге вчера был абсолютно занудный вечер в ресторане, а сегодня я «неофициально» пытаюсь напиться в компании людей, которые не читают мне мораль и создают необходимый фоновый шум. Нас с Катей и Лерой сложно назвать «лучшими подругами» в человеческом смысле этого слова, в нашем кругу «дружба» — понятие растяжимое. Мы дружим, пока у нас одинаковый статус и одинаковые бренды сумок. Но сейчас мне достаточно просто нашего обычного трепа, потому что это хотя бы немного напоминает мою прежнюю жизнь.

Жизнь, в которой я не просыпалась в поту от того, что во сне снова слышала выстрелы.

Жизнь, в которой я не должна принимать ухаживания мужчины, который взывает у меня максимальное отторжение.

Жизнь, в которой мое сердце не дергается каждый раз, когда мы с Аггером снова пересекаемся.

Я пытаюсь вернуть хотя бы что-то из этого, надеясь, что потом механизм начнет раскручиваться уже по инерции и в какой-то день я проснусь — счастливая и абсолютно свободная от мыслей о двух Северных Ледовитых, которые теперь не смотрят на меня с холодом — потому что смотрят сквозь.

— Хотя такому террористу… — Катя кивает в сторону приоткрытой двери в глубине моей гардеробной, — я готова отдаться в заложницы хоть сейчас. Интересно, твой блондинчик умеет вязать узлы?

Она прикусывает нижнюю губу и делает шаг вперед, на ходу одергивая ночнушку так, чтобы декольте опустилось почти до пупка. Из нас троих что-то приличное — шорты и футболка — только на мне. И я начинаю подозревать, что подруги собирались не столько поднимать мое кислое, рухнувшее в плинтус настроение, сколько устроить сафари на моего Добермана.

Не твоего, Санни, не твоего!

— Господи, дайте мне срочно огнетушитель, — переходит на громкое шипение Катя, продолжая отклоняться, только теперь она еще и губы облизывает, изображая порно-звезду.

Я не буду смотреть, я не буду смотреть, я не…

Прослеживаю ее взгляд.

Аггер там — только что прошел сначала слева направо, потом — справа на лево, бросив в дверной проем всего один взгляд. Он — единственное темное пятно в моем царстве розового золота и шелка. Черная футболка обтягивает бицепсы так, что кажется, рукава сейчас треснут. Лицо, как всегда непроницаемое, как бетонная плита.

Я не обладаю зрением супергероя, но уверена, что даже за пару мгновений успела рассмотреть багровый след у него на шее.

К горлу моментально подкатывает желчь.

Прошла почти неделя, а это проклятое пятно все еще там — яркое, пошлое и чужое.

Метка какой-то девки, которую он трахал, пока я караулила его на кухне и фантазировала, как мы снова начнем кусаться — уже не просто так, а с подтекстом, игриво, через очевидные намеки «только для взрослых».

Еще никогда в жизни я так сильно не отбивала жопушку, падая с высоты собственных иллюзий.

— Лови, сестра по несчастью! — Лера сползает на край кровати, запускает руку в ведерко с шампанским и бросает Кате пару кубиков льда. И берет еще один для себя, подаваясь вперед так, чтобы тоже подглядывать. И как только там раздаются шаги — начинает выразительно, чмокая, посасывать лед.

Господи.

— А он разговаривать умеет? — слишком громко спрашивает Катя, растирая лед по шее и ключицам. — Или только рычит?

— Он выполняет команды, — раздраженно отзываюсь я, выливаю остатки игристого себе в бокал и оставляю ведерку подальше, чтобы, наконец, прекратить это шоу. Подруги синхронно бросают на меня вопросительные взгляды. Что? Я дергаю плечом, придавая тону оттенок небрежности и пофигизма — именно так, мне кажется, я бы говорила, если бы мне было плевать на этого «соседа». Именно так я надеюсь, буду говорить о нем в недалеком будущем. — «Сидеть», «молчать», «фас». Ничего интересного.

Шаги за тонкой перегородкой не останавливаются, хотя я говорю достаточно громко, чтобы он услышал каждое слово. Но, видимо, наш треп ему так же «интересен», как и мушиное жужжание — такое же бессмысленное и назойливое.

Я тебя ненавижу, Доберман! Именно так, как ты и хотел. И если ты думаешь, что твоя отповедь кастрировала мой сарказм — то хуй тебе!

— Ох, не тому ты эту собачку учишь, — «играет» бровями Лера. — Надо, чтобы он понимал «лежать»… м-м-м… ну и «лизать», да.

— Не порти нашу сладенькую Санни, — посмеивается Катя и снова оттягивает ткань с груди, хотя ниже, кажется, уже просто некуда. — Нам больше будет.

— Его уже пометили, — злюсь и, вопреки острому желанию тоже смотреть на Гестапо, нарочно отползаю на ту сторону кровати, откуда не видно ни Аггера, ни даже дверь в его комнату. Жутко ревную, что обе подруги продолжают на него пялиться, но лучше откушу себе язык, чем попрошу их остановиться.

Просто… плыву по течению.

Вдруг случится чудо и они столько наболтают, что ситуация достигнет пика абсурдности, и меня отпустит? Ну а что, в двадцать лет еще не зашкварно верить в сказки.

— Кто-то уже посадил этого самца на цепь? — посмеивается Лера. Встает, расправляя плечи нарочно именно так, чтоб ее сделанные в лучшей столичной клинике сиськи сплясали макарену. Вне зависимости от того, что я отвечу, ей принципиально плевать. Я хорошо знаю этот взгляд охотницы — она умеет клеить мужиков даже на спор за тридцать минут, а сейчас в ареал ее охоты попался мой Доберман. — Кольца на пальце вроде бы нет.

Не_твой, Санни!

— У него засос на шее размером с Северную Америку, — фыркаю я, как будто речь идет о пятне на одной из моих не самых любимых сумок. — Очевидно, откуда-то он там взялся.

Подруги обмениваются взглядами. Потом хором чокаются за то, что я «ничего не понимаю» и снова пялятся на Аггера, только на этот раз, подбираясь ближе к двери, нарушая — без спроса! — границы моей гардеробной.

Я падаю спиной на подушки, закатываю глаза к потолку и слышу, как они оттуда, уже совсем не стесняясь, оценивают Аггера, как мясо на витрине.

— Боже, Кать, ты видела эти руки? — нервных смех Леры.

— А плечи? — глоток, немного нервный, и новая порция наблюдений: — Размах как у «Боинга». Мне нужно немедленно проверить их на прочность!

— Так, у тебя есть Макс! — решает избавиться от конкурентки Лера. — Санни, ты не против если…

— У меня есть Кирилл, забыли? — напоминаю громко и подчеркнуто воодушевленно. — Богатый, перспективный и без ума от меня. А это, — я небрежно машу рукой, хотя Аггер и не может этого видеть, — просто обслуживающий персонал. Хочется вам доедать за кем-то — флаг в руки. Мне не интересно питаться объедками.

Я лгу.

Лгу так отчаянно, что сводит скулы.

Потому что каждый раз, когда на него смотрю, вспоминаю, как он укрыл меня пиджаком в машине, как потом стоял передо мной на колене на корте и…

Но потом вижу засос, воображаю ту, кто его оставила и мне кажется, что она старше меня, у нее больше сиськи и жопа (ну раз на мои он по-прежнему не покушается даже взглядом!) — и меня накрывает ярость.

— То есть, — Лера хищно улыбается. В ее глазах загорается тот самый азарт хищницы, который я знаю слишком хорошо, — ты не будешь против, если я… протестирую персонал?

Мое сердце за секунду наполняется кровью и лопается, как мне кажется, со слишком выразительных хлопком. Я даже прижимаю пальцы к носу, чтобы убедиться, что не пошла кровь.

Лера известная сердцеедка — она красотка, без комплексов, спит с кем хочет и когда хочет, потому что у нее нет отца, чьи фуры она должна спасать ценой своей свободы.

Она уже давно нацелилась на моего Добермана, а сегодня окончательно созрела переходить от слов к действию.

Я должна сказать «нет». Должна сказать: «Не смей к нему подходить, он мой!»

Но потом я вспоминаю чертов засос, безжалостные отрезвляющие слова Добермана на кухне — и мысленно с грохотом закрываю коробку, в которой хороню свои девичьи фантазии. Их внутри уже так много, что впору переименовывать ее в крематорий.

Он чертовски прав — это адреналин, рефлекс и немного запаха, который мне просто нравится. Нет никакой химии, а тем более — чувств. Я — Александра Захарова, я не могу влюбиться в того, чей гардероб дешевле одной пары моих туфель.

А еще, ему ведь плевать, да? Это же в духе таких мужиков — принципиально не заморачиваться насчет женщины, а просто брать то, что само идет в руки. И могу поспорить, что его мужское эго очень потешит перспектива трахнуть элитную красотку.

И тот «маленький факт», что Лера — моя подруга, его вряд ли остановит.

— Не думала, что тебе это интересно, — я пожимаю плечами, стараясь, чтобы голос звучал скучающе. — Но если тебе нужно мое благословение — валяй, если не боишься испачкаться.

Лера смеется, совершенно не испуганная обрисованными мной «радужными перспективами».

— Спорим на «Биркин», что через пять минут он будет улыбаться?

Она еще раз поправляет пеньюар так, чтобы грудь едва держалась внутри, взбивает пальцами волосы, забрасывая их на бок именно так, чтобы открыть шею с одной стороны.

— У него нет шансов, — смеется Катя, хотя и не очень искренне, потому что упоминание существования официального парня заставило ее без боя уступить место в этой гонке. — Только не забывай про приличия, сердцеедка.

— «Приличия» у меня всегда собой, — подмигивает Лера, заканчивая приготовления перед штурмом. — В сумочке. А то на этих мужчин надежды нет.

Боже.

Я мысленно называю свою подругу шлюхой — и пробиваю дно.

Переворачиваюсь на живот, даже не отметив, что свершаю этот акробатический трюк не расплескав шампанское. Просто не хочу больше видеть, как мою плохую собаку пытается соблазнить моя хорошая подруга.

Но что делать с чертовым слухом, господи, если чтобы добраться до Аггера, ей нужно сделать всего пару шагов и я слишком поздно соображаю, что какого-то фига считаю, сколько она их делает.

Я пытаюсь переключить наш с Катей разговор на что-то другое, заземляю свои ненужные мысли, вцепившись свободной рукой в подушку. Завожу болтовню о каких-то светских сплетнях, но в этот момент у подруги начинает громко выть телефон. Ну, точнее, играет какой-то неприличный американский рэп, который у нее стоит на звонке на ее Макса. Минуту назад пускающая слюни на моего охранника Катя издает писк самой счастливой в мире женщины, как будто ее официальный парень звонит ей впервые в жизни, срывается с кровати, бросается к сумке и долго, громко психуя, ищет телефон. Когда находит, то еще несколько секунд таращится на экран с глупой улыбкой влюбленной дуры. Как все это совмещается в одном человеке — загадка, но ей крупно повезло, что Лера занята моим Аггером, иначе уже бы выдала порцию отборного сарказма.

— Я выйду на балкон, ладно? — бросает Катя и убегает ворковать с Максом, даже не дождавшись моего ответа.

Когда выпархивает на террасу — плотно прикрывает за собой стеклянную дверь.

Я зачем-то фиксируюсь на этом звуке и на том, что теперь осталась в комнате совершенно одна. Густая и плотная тишина наваливается мгновенно — в ней очень хорошо слышно, как у меня колотится сердце от шороха шагов Леры в темноте гардеробной.

Я сижу на кровати, сжимая ножку бокала так сильно, что белеют пальцы.

Бросаю взгляд на стоящее напротив зеркало-мольберт, в котором у меня на удивление спокойное выражение лица как для человека, внутри которого прямо сейчас разворачивается настоящий театр боевых действий.

Одна часть меня — гордая и капризная папина дочурка — требует сидеть смирно: не подсматривать, наплевать и перестать думать об обслуге так, будто он живой человек.

А вторая — приговорившая уже три бокала шампанского сучка и дрянь — шепчет голосом змея-искусителя: «Иди и смотри, Санни, потому что ты хочешь увидеть, что он посмотрит на нее, как на пустое место».

Мне это нужно, чтобы убедиться, что это не только моя привилегия — быть пустым местом в поле его зрения. Что я не превращаюсь во что-то одушевленное, только когда моей жизни угрожает опасность. Что Аггер просто со всеми… так. И даже с той, которая оставила на нем уродливый засос.

Из комнаты Аггера доносится приглушенный голос Леры. Она что-то мурлычет — так сладко, словно разливает словами ванильный сироп.

Любопытство все-таки побеждает гордость нокаутом.

Я сползаю с кровати.

Двигаюсь бесшумно, переставляя ступни по высокому плотному ворсу ковра. Но все равно задерживаю дыхание, боясь, что оно может меня выдать даже с такого расстояния. Это же чертов Доберман — у него рефлексы и слух, как у летучей мыши!

Проскальзываю в гардеробную. Здесь пахнет лавандовым саше и кожей дорогих сумок. В конце узкого прохода приоткрыта дверь в смежную комнату, из которой льется полоска теплого желтого света.

Я подкрадываюсь к самому косяку и осторожно выглядываю.

Сцена, которая открывается моему взгляду, заставляет желудок сделать сальто.

Аггер стоит посреди комнаты — он похож на скалу, об которую разбиваются волны.

Лера вертится вокруг — слишком близко, слишком… недвусмысленно. Даже если бы в эту минуту она держала в руках табличку с надписью «Хочу с тобой потрахаться!», то ее лицо и ужимки все равно «считывались» бы более конкретно.

Когда между ней и Аггером не остается даже воздуха, мысленно желаю ей заболеть и умереть от рака примерно за минуту. Только потом испытываю прилив угрызений совести — все-таки, она моя подруга, и все таки — я сама дала ей карт-бланш домогаться до моего охранника.

— И чем ты занимаешься в свободное от работы время? — спрашивает Лера, поигрывая бокалом с вином.

Нарочно становится так, чтобы его взгляд упирался в ее открытую шею, на которой на тонкой нитке висит бриллиант размером с ноготь мизинца. Обычно, это производит неизгладимое впечатление на мужчин — не каждый день в руки падает золотая девочка без комплексов. Но Аггер просто… смотрит. С лицом, об которое можно точить нож — такое оно твердое и совершенно лишенное эмоций.

Я прикрываю рот ладонью, чтобы не издать писк триумфа.

— Я на работе двадцать четыре на семь, — отвечает Доберман. Спокойно, четко, как рапорт.

Лере определенно не по душе, что добыча не спешит падать в ее гостеприимно раскрытии лапки. Поэтому она подступается еще на шаг, протягивает руку, и ее палец с длинным красным ногтем, скользит в сантиметре от его груди.

Аггер снова не выдает никакой реакции — только смотрит. Не удивленно, не заинтересовано — никак.

— Ты всегда такой бука? — Лера делает вид, что дует губы и на грани того, чтобы раздумать проявлять благосклонность. Редко пускает в ход этот трюк, потому что, на самом деле, ей редко кто отказывает, но после него жертва моментально «осознает» и готова есть с ее рук даже грязь.

Аггер стоит неподвижно — держит руки в карманах брюк, но я вижу, как напряжены мышцы предплечий под белой тканью футболки. Он не смотрит на декольте, которое Лера так старательно ему подсовывает, он смотрит ей в глаза — холодно, скучающе, с примесью брезгливости.

Или мне просто хочется так думать?

Хочу подойти еще ближе, но инстинкт самосохранения подсказывает, что если хоть как-нибудь обозначу свое присутствие — я никогда в жизни не отмоюсь от этого позора.

— Покиньте помещение, — ровным сухим голосом просит Аггер.

Я злюсь, потому что он может жестче — меня из кухни послал гораздо грубее!

— Ой, какой официальный! — Лера делает шаг вперед, практически вжимаясь в него своей сделанной грудью уверенного четвертого размера. — Я подумала, может мы вместе выпьем вина и…

Подруга делает неловкое движение — то ли специально, то ли ее действительно повело от алкоголя.

Бокал в ее руке наклоняется.

Темно-красная жидкость выплескивается прямо на Аггера.

Винное багровое пятно растекается по его груди и животу, ткань липнет к телу, обрисовывая контуры напряженных мышц.

Я хочу выпрыгнуть из своего убежища с лаем бешеной собаки, потому что не готова делиться с Лерой даже этим зрелищем. Потому что хочу разорвать ее улыбку, которая с каждой секундой становится все более порочной.

— Ой! — Лера старается как на пробах у Скорсезе — изображает удивление так натурально, что хочется вручить ей «Оскар», лишь бы убралась к чертовой матери и больше никогда не смела даже думать о моем Добермане. — Блин! Прости-прости-прости!

Аггер опускает взгляд на футболку, вздыхает, сцеживая сквозь зубы раздраженное: «Блядь…»

— Я сейчас! Я все вытру! — Лера не придумывает ничего лучше, чем задрать подол пеньюара и тянется, чтобы промокнуть пятно прямо на животе Аггера.

Я тебя ненавижу, сучка!

Внутри меня так много ревности, что если случится чудо и я не выдам себя неосторожным звуком, то точно выдам обильным фонтаном желчи, которую мой организм вырабатывает по литру в секунду.

— Убери руки, — приказывает Аггер, перехватывая запястье Леры всего двумя пальцами, и тут же отшвыривает без намека на деликатность. Сталью его голоса можно резать металл.

Подруга таращится на него, как на чудовище.

Я удовлетворенно хмыкаю в своем убежище.

Аггер отходит, — перекрещивает руки, хватается за край ткани и одним плавным текучим движением стаскивает футболку через голову.

Время в моей личной Вселенной останавливается, кислород покидает мои легкие — и всю планету.

Я видела мужчин без рубашек. Я видела моделей, фитнес-тренеров, лощенных мажоров на пляжах Ибицы с их идеальными, словно пластиковыми, кубиками пресса. Видела мажоров в своей постели, которые не выбираются из спортзалов. Но то, что открывается моему взгляду сейчас — это не глянцевая картинка, а карта боевых действий, высеченная на живом камне.

Это тело зверя — мощное, литое, без грамма лишнего жира. Каждая мышца очерчена так четко, словно боженька создал это тело для изучения анатомии.

Но главное — это шрамы и чернила.

У него много татуировок.

Татуировок, которые я терпеть не могу, потому что они для меня примерно как грязь, но на нем… Господи, я сжимаю колени слишком сильно, боясь — совсем не надуманно! — что оставлю посе себе мокрое пятно на полу.

На левом плече, переходя на грудь и лопатку, вьется сложная черная татуировка. Щупальца? Узоры? Я не могу разобрать деталей, но это выглядит мрачно и завораживающе, потому что под чернилами, перечеркивая рисунок, бугрятся старые шрамы — рваные следы, и близко не похоже на аккуратные полоски от хирургического скальпеля. Один шрам, самый страшный, тянется от шеи к позвоночнику, напоминая след от удара когтистой лапы гигантского зверя. Кожа там стянута, блестит белесым глянцем в свете лампы, создавая пугающий и завораживающий контраст с загорелой кожей. Именно этот шрам (маленькую часть его, как я теперь понимаю) я вижу над воротником рубашки и в вырезе футболки. Но то, что я видела на самом деле — лишь вершина айсберга.

В сам «айсберг» — пугает до усрачки.

И завораживает до дрожи в коленях.

Аггер швыряет мокрую футболку в корзину для белья, поворачиваясь боком к свету. Я снова залипаю на его профиль, на этот безупречный острый нос и подбородок, и скулы. Но теперь мой взгляд скользит ниже — по широкой, покрытой темными аккуратно подстриженными волосками груди, рельефному животу, который можно обвести маркером даже с закрытыми глазами — настолько там все мощно, красиво и просто… о-ху-ен-но.

От пупка вниз дорожка волос стекает прямо под пояс низко сидящих брюк.

Видно край резинки белых боксеров без всяких опознавательных знаков известных брендов. Но это настолько сексуально контрастирует со смуглой кожей, что я залепляю рот обеими ладонями, боясь выдать возбужденный скулеж.

Рот наполняется вязкой слюной — глотай не глотай, но она появляется снова, как у голодной собаки. Потому что, как бы я не старалась переключить на что-то мысли — например, изучать стройные ряды моих платьев на вешалках, некоторые из которых я как будто вообще впервые вижу — они все равно возвращаются к острой потребности до него дотронуться.

Провести пальцами, почувствовать эти безобразные шрамы под кончиками пальцев. Они грубые? Шершавые, как наждачка?

Лере повезло больше — она видит все это буквально из первого ряда, потому что стоит на расстоянии вытянутой руки, тупо, как овца, приоткрыв рот. Только пялится не на грудь и живот — хотя и туда тоже — а на пряжку ремня.

— Оу… — выдыхает громким шепотом, — нихрена себе…

И снова делает попытку приблизиться.

Протягивает руку, словно хочет потрогать экспонат в музее.

— Можно? Выглядит… впечатляюще…

Аггер поворачивается к ней всем корпусом.

Ее комплименты на него не производят никакого впечатления.

— Вон, — говорит тихо и беспрекословно. На этот раз — уже заметно жестче, чем тогда, на кухне — мне.

— Что? — Подруга хлопает ресницами. Готова поспорить, такое она слышит первый раз в жизни.

— Пошла вон, — повторяет мой Доберман, и в его голосе звучит такая ледяная ярость, что даже разбалованная вседозволенностью Лера понимает — игры кончились. — У тебя три секунды. Раз.

Лера моргает, пытаясь собрать остатки достоинства.

— Псих! — фыркает Лера и, пытаясь собрать остатки достоинства, разворачивается, чтобы пулей вылететь из его комнаты.

Я в панике отступаю назад, вглубь гардеробной, прячась за вешалку с вечерними платьями. Сердце колотится где-то в горле. Если она меня заметит…

Подруга проносится мимо, даже не глядя по сторонам, слишком занятая своим возмущением и стонущим раненным эго.

В моей спальне прямиком несется в ванну и запирается там, громко хлопнув дверью. Уверена, что ни Катино, ни мое отсутствие она точно не заметила. Значит, у меня есть еще… несколько секунд?

Я считаю до трех и осторожно снова выглядываю.

Аггер стоит у зеркала, резкими и злыми движениями вытирая грудь полотенцем. Проводит мягкой тканью по животу, стирая липкие капли вина.

Я вижу, как напрягаются мышцы его спины — от желания вонзить в нее ногти, начинают болезненно зудеть кончики пальцев. Так упиваюсь своими фантазиями, что упускаю момент, когда он резко замирает, поднимает голову и смотрит в зеркало.

Прямо в отражение дверного проема, где прячусь я.

Я знаю, что я в тени.

Знаю, что он не может меня видеть.

Но его взгляд — пронзительный, тяжелый и злой — словно находит меня сквозь темноту.

Блядь, он знает! Знает, что я подсматриваю!

Я разворачиваюсь и на цыпочках несусь обратно в спальню, молясь, чтобы не скрипнул паркет. Падаю на кровать ровно за секунду до того, как с балкона возвращается Катя.

— Наворковались, голубки? — нарочно спрашиваю с иронией, чтобы замаскировать адски дрожащий голос. И тут же хватаю журнал с тумбочки, делая вид, что абсолютно все, что происходит под крышей моего дома, для меня менее интересно, чем разглядывание безжизненных глянцевых картинок.

— Макс предлагает… — начинает Катя, но обрывает себя на полуслове, потому что из ванной, злая как фурия, выходит Лера.

Она дует губы и падает в кресло. Халат, испачканный вином, которое эта актриса погорелого театра пыталась стереть с моего Добермана, она сняла.

— Кажется… все прошло не очень? — Катя сначала посмеивается, но наткнувшись на яростный взгляд Леры, поднимает руки в сдающемся жесте. — Я просто спросила.

Лера раздраженно качает ногой. Смотрит сначала вглубь гардеробной, потом — на меня.

Я не отсвечиваю — я просто читаю журнал и мне плевать.

— Он какой-то дерганый — увидел красивую девушку и сразу язык в одно место засунул. — Лера мастер врать не моргнув глазом. — Случайно пролила на него капельку вина, так он взбесился и заставил выйти. Засмущался.

— Серьезно? — хихикает Катя. — Такой шкаф — и стесняшка?

— Представляешь? — Глаза Леры перестают метать молнии и загораются похотливым маслянистым блеском. — Но девочки… вы бы это видели…

Я чувствую, как мои уши начинают гореть, и еще сильнее утыкаюсь носом в журнал, надеясь спрятать вспыхнувшие следом щеки.

— Рассказывай! — требует Катя, падая рядом со мной на кровать. — Кубики есть?

— Кубики?! — Лера закатывает глаза. — Там стиральная доска из гранита, клянусь! И шрамы… такие… уродливые, конечно, но бляха — это та-а-а-ак сексуально. Не мужик, а настоящий гладиатор!

Ревность впивается в мое сердце острыми когтями.

Не смей говорить о нем. Не смей! Это мое!

— А еще, — Лера понижает голос до заговорщического шепота, — там така-а-а-а-ая дорожка… уходит прям в штаны. Я клянусь, когда он дышал, я видела, как напрягаются мышцы внизу живота. Там явно… крупный калибр.

— О-о-о, — стонет Катя, опрокидываясь на спину с видом великомученицы, — я сейчас умру. Представляете, как это ощущается? Когда такой медведь наваливается сверху?

— Он не медведь, а пес, — вставляю свои пять копеек, но на мои слова ни одна из них не обращает никакого внимания.

Я проклинаю ту минуту, когда в мою голову пришла идея с этими идиотскими посиделками. Сейчас это выглядит так, словно я собственными руками пустила в курятник двух голодных лис. О том, что бы я делала, если бы Аггер поддался на провокации Леры, нагнул ее и трахнул у меня на глазах, стараюсь не думать, потому что эта мысль одномоментно вызывает разрушительное желание вышвырнуть ее в окно. А для Добермана выковать короткую крепкую цепь, намордник и строгач. Чтобы ни на шаг от меня не отходил. Чтобы никакие суки больше не смели оставлять на нем свои поганые следы.

— Такой если вдавит в матрас — и пикнуть не успеешь, — подхватывает идею Кати Лера.

Я злюсь и ненавижу их еще больше. И за то, что никак не отстанут от моего Аггера, и за то, что их пошлые рассуждения рисуют в моей голове картины, от которых перехватывает дух.

Заставляют представить его вес.

Его запах — не тот, что возле шеи, хотя он абсолютно сводит меня с ума, а тот, что в районе подмышки. Или там, внизу живота…

Как будут ощущаться жесткие волоски на его груди, когда прижмет сверху, потрется об мою голую грудь и…

Тело на такие фантазии откликается мгновенно — грудь наливается тяжестью, соски твердеют, упираясь в тонкую ткань футболки. Между ног становится влажно и горячо.

Господи, я его хочу.

— Хватит! — Я захлопываю журнал резко и бескомпромиссно. Если они сейчас не закроют рты — клянусь, вышвырну обеих и сотру их номера телефонов!

Подруги вздрагивают и смотрят на меня, как на буйно помешанную. Ничего удивительного — я и так знаю, что веду себя, как истеричка. Но я просто не знаю, какое открытие будет следующим, если немедленно все это не прекратить. Я уже и так упала в помойку под названием «хочу потрахаться с обслугой», что дальше? Ввалюсь к нему голой с предложением отсосать?

— Санни? Ты чего? — морщится ничего не понимающая Катя.

— Вы отвратительны, — говорю я, спрыгивая с кровати. Меня трясет от злости. Или от возбуждения? — Вы должны развлекать меня, помогать мне справиться со стрессом, а не обсуждать моего охранника так, будто он… какое-то мясо!

— Ну почему же «какое-то», если очень даже отборный ти-бон, — играет бровями Лера. — Жестковат, но…

— По-моему, наша маленькая Санни просто ревнует, — перебивает ее размышления о сортах мяса Катя.

— Я?! — Выдавливаю из себя максимально токсичный смешок. — Он мой водитель. Обслуга. Хозяйский пес.

— Ну да, ну да… — тянет Катя, ни на секунду мне не веря. — Обслуга с телом порноактера и лицом голивудской звезды. Не ври, Санни — ну хотя бы себе.

— Единственное, чего я хочу — это чтобы вы перестали обсуждать моего пса так, словно он — последний мужик на земле, — отрезаю я. — Или меня стошнит.

— Ну ты и сучка! — смеется Лера.

— Сучка-собственница, — поправляет Катя.

Но моя угроза все-таки производит нужный эффект — разговоры об Аггере, наконец, исчезают из моей спальни.

Но ненадолго.

Потому что, когда мы порядком выпившие — во мне минимум бутылка «просекко» — расходимся по спальням и я остаюсь одна в своей комнате, тишина снова наполняется моим Доберманом. И на этот раз мне никак от него не избавится, потому что подруги совершенно ни при чем — дело в том, что я слышу его шаги через эту проклятую перегородку.

Я чувствую его присутствие за стеной так же отчетливо, как прохладный воздух из окна.

Лежу в темноте, ворочаюсь с боку на бок, пытаясь найти положение на кровати, при котором мое тело перестанет гореть и ломать от потребности. Но это какой-то чертов сизифов труд, потому что, как бы я не легла — кожа все равно горит и зудит, требуя прикосновений жестких шершавых мужских пальцев. Требуя новую порцию синяков от него, как будто я какая-то конченная мазохистка!

Слова подруг о том, как ощущается сверху это тяжелое мощное тело, въелись в мозг намертво, пустили корни и теперь распускаются в моем воображении ядовитыми цветами похоти.

Опускаю руку на живот, запускаю пальцы под резинку шорт, чтобы сбросить напряжение единственным доступным мне сейчас способом, пытаюсь фантазировать о чем-то привычном в таких ситуациях — симпатичном спортивном парне, который лежит подо мной и громко стонет, пока я скачу на его члене… но вместо этого в голову лезет Доберман.

Сначала — фантомно, просто существуя в моем воображении как полуголый образ в зеркале, а потом — как источник шума из-за перестенка.

Шума льющейся воды.

Он не спит, он пошел в душ.

Звук шипящих по кафелю струй действует на меня как гипноз.

Представляю, как вода стекает по его широким плечам, как обрисовывает контуры выразительных мышц, стекает по животу вниз…

Я сбрасываю ноги с кровати, поднимаюсь на носочки, наплевав на халат — иду к нему в шортах и топе без резинки снизу, под которым моя грудь — если бы она была хоть чуть-чуть больше — колыхалась бы от каждого шага. А сейчас она просто бешено дергается в такт моему дыханию и халат все время сползает с одного плеча.

Пробираюсь через гардеробную, совершенно не думая о том, зачем это делаю.

Просто хочу — и все.

Дверь в ванную приоткрыта — оттуда вырываются клубы пара, подсвеченные тусклой подсветкой в комнате. Пахнет той самой морозной мятой, которая сводит меня с ума. И еще — проблемами на мою дурную голову, но сейчас желание посмотреть на него еще раз, получить порцию «материала» для своих эротических фантазий, перевешивает здравый смысл.

Потому что, если бы моя единственная мозговая извилина была чуточку извилистее и длиннее, я бы повернулась на сто восемьдесят градусов, зашла к себе, закрылась и забыла бы голого Аггера на веки вечные.

Но мозг тупой аквариумной рыбки на такое не способен, поэтому я делаю шаг вперед.

И еще один.

Вхожу в его ванную.

Здесь влажно и немного душно, как в тропиках. Зеркало запотело.

Аггер в кабине — просторной, со стеклянной перегородкой без двери, в стиле лофт.

Боже, благослови дизайнера, который это придумал!

Доберман стоит ко мне спиной, уперевшись одной рукой в стену, опустив голову под струи воды. Второй проводит по затылку снизу вверх, ероша волосы. Мокрые они выглядят белоснежными, как платина.

Зрелище настолько мощное и сексуально заряженное, что у меня подгибаются колени.

Он огромный.

Мышцы на его спине перекатываются под мокрой кожей при каждом движении. Вода делает это без преувеличения охуенное тело блестящим, словно отлитым из бронзы. Чернила татуировок на мокрой коже кажутся угольно-черными, живыми. Теперь я вижу их лучше — кракена, вцепившегося щупальцами в плечо, ряды странных рун на внутренней части руки, волка, сорвавшегося с цепи, воронов. Набитые вокруг запястий абсолютно черные браслеты — с одной единственной руной на каждом. Татуировка вокруг шеи похожа на какой-то железный воротник, который с одной стороны изуродован тем самым шрамом, на который я раньше смотрела с отвращением, а теперь — с голодом. Наверное, все эти рисунки что-то для него значат?

Шрамы вблизи кажутся еще более страшными.

Еще более притягательными.

Вода стекает между этими рваными желобками, пересекая идеально прокачанную спину, поясницу и…

О боже.

Он абсолютно голый.

Ну конечно он голый, Санни! Он же в душе!

Мой взгляд намертво прикипает к мощным ягодицам, напряженным мускулистым чертовски длинным ногам. Вода стекает по ним, уходя в слив. Я залипаю на то, как сексуально смотрятся прилипшие к коже мокрые волоски.

Убеждаю себя отвернуться и бежать, потому что если он вдруг меня заметит — объяснить мое появление в ванной голого мужика никак не получится. Но я продолжаю смотреть, как будто мой взгляд приколотили высшие силы без возможности расколдоваться. Жадно, бесстыдно впитываю каждую деталь — как вода разбивается о его плечи, разлетаясь брызгами, как напрягаются сухожилия на татуированной шее.

Мне хочется до него дотронуться: сначала провести пальцем по мокрому позвоночнику, потом — прижаться щекой к этой широкой спине. Она такая же твердая и безопасная наощупь, как кажется?

Да, блядь, Санни, да-да-да…

Движимая черт знает чем, но точно не инстинктом самосохранения, делаю еще один шажок. Совсем крохотный, обещая себе, что он точно последний, и что я посмотрю еще секунду — и сбегу, и никто ничего не узнает.

Не замечаю влажный коврик под ногой.

В ответ на прикосновение моей босой ступни, он издает тихий и влажный чавкающий звук.

В шуме воды для любого человека оставшийся бы совершенно незамеченным.

Но Аггер — не человек, и реакция у него не человеческая — а звериная, сверхъестественная.

Он не вскидывает голову, не шарахается медленно.

Он разворачивается рывком в одну долю секунды, так быстро, что я не успеваю даже моргнуть.

Брызги летят во все стороны.

Я вижу его лицо — искаженное инстинктом убийцы, без узнавания в глазах.

В следующий миг Аггер делает выпад.

Налетает на меня — огромный, мощный, страшный до усрачки.

Беспощадная мокрая ладонь взлетает к моему горлу.

Аггер впечатывает меня в стену рядом с раковиной.

Удар спиной о холодный кафель вышибает воздух из моих легких.

Длинные татуированные пальцы смыкаются на моей шее.

Не душат — фиксируют, но жестко, до боли.

Большой палец давит на кадык, заставляя меня задрать голову в упор.

— Блядь… Я мог тебя убить, — рычит мне в лицо.

Хриплый голос вибрирует реальной угрозой.

Вода с белых волос капает мне на лицо, губы и грудь.

Я задыхаюсь. Не от пятерни на своем горле — Аггер идеально контролирует силу и нажим.

Мне нечем дышать из-за его близости.

Из-за того, что он стоит вплотную, и его мокрое горячее тело прижимается к моему без единого зазора.

Мой жалкий топ промокает за секунду, ткань становится предательски прозрачной и липнет к груди.

— Аггер… — сиплю я, хватаясь руками за его твердые как камень предплечья. — Это я… псих!

— Вижу.

Ледяной взгляд проясняется, но ярость из него все равно никуда не уходит.

Но, кажется, меняет оттенок, становясь гуще и темнее.

Он не спешит убирать руку с моего горла, продолжая держать пришпиленной к стене, как бабочку.

— Совсем страх потеряла, Соска? — Наклоняется ниже. Его лицо теперь так близко, что я вижу капли воды на темных ресницах и злость, расплесканную по здоровенным зрачкам. — Ты понимаешь, на что нарываешься, когда лезешь в ванну к голому мужику, блядь?

— Я… Я просто хотела… — Санни, ты блеешь максимально тупо и жалко!

— Что ты хотела? — Доберман чуть усиливает нажим на шею, контролируя мой кислород, и я невольно выгибаюсь навстречу, прижимаясь к нему бедрами. — Посмотреть?

Позорно изо всех сил жмурюсь, мечтая только о том, чтобы когда открою глаза — все это оказалось просто еще одним ночным кошмаром.

И тут же избавляюсь от этой мысли — нет, не хочу, пусть будет… вот так, боже.

Аггер опускает взгляд по моему лицу, шее, к мокрой майке.

Задерживается на бесстыже облепленных мокрым шелком вставших сосках.

На все еще вытянутых на носочках ногах с предательски сжатыми «иксом» коленями.

— Насмотрелась, м-м-м? — спрашивает тягучим тембром, снова возвращаясь к моему лицу.

Мы стоим так близко, что мне даже не нужно наклонять голову, чтобы видеть… все.

Мокрую дорожку стекающую в самый низ живота, аккуратно подстриженные триммером волоски в паху.

Это так сексуально… мамочки.

Он голый.

Он возбужденный.

Тяжелый, налитый кровью член прижат к моему животу — кожа к коже.

Я чувствую, как он пульсирует, и жадно, насколько позволяет мужская хватка на моей шее, глотаю воздух и свой собственный шок, и восторг.

Это не первый и даже не второй голый мужик, которого я вижу, но именно этот заставляет меня вспыхнуть стыдом, ощутить давно забытое чувство прилившей к щекам крови.

А то, другое, тяжелое, внизу живота, делается еще тяжелее и слаще.

— Нравится, что видишь? — Голос Аггера становится тише, вкрадчивее, и от этого мои колени окончательно капитулируют, подгибаясь.

Он знает, куда я смотрю.

И он нихрена не смущается.

Даже не пытается прикрыться или отойти.

Наоборот — подается бедрами вперед, вдавливая меня в стену еще сильнее.

Я чувствую твердость внушительной эрекции каждым миллиметром кожи.

Всхлипываю, хотя этот звук больше похож на выпрашивающий скулеж.

Трахни меня, ну пожалуйста, пожалуйста…

— Так ты за этим пришла, мелкая извращенка? — Аггер ссутуливает плечи, чтобы наклонится ниже, к моему уху. Горячее дыхание обжигает висок. — Захотелось поиграть с большой злой собакой?

— Аггер… — Звук, с которым я произношу его имя, позорен в бесконечной степени, но мне плевать.

Моя маленькая жалкая извилина окончательно и бесповоротно выходит из строя, отдав управление телом инстинктам. Голодным до этого мужика. Именно до этого, потому что меня на нем перепаяло.

Аггер, наконец, решает смилостивиться — убирает руку с моего горла, но только для того, чтобы опереться ладонью о стену над моей головой, запирая в капкан своего тела.

Опускает нос к моей шее, не касаясь кожи. Втягивает воздух громко и хищно, как настоящая бешеная псина.

— Ты потекла, мелкая, — констатирует без триумфа, а просто как факт.

И все-таки проводит носом по моей челюсти, царапая кожу жесткой щетиной.

Это больно и безумно приятно одновременно.

— Хочешь, чтобы я тебя раком поставил? — Грубые слова вырываются из его рта так же естественно, как выстрел. — Выебал?

Моему Доберману идет говорить вот так. Подходит, как кобура, как черная рубашка и каждая татуирока на коже.

— Да… — Выдыхаю чистую правду. — Да…

Я теряю голову и тянусь к нему губами.

Так хочу с ним целоваться, что сводит зубы.

Хочу, чтобы заткнул мой рот — своим.

Возможно — не только ртом и языком.

Но Аггер резко отстраняется.

Делает шаг назад, разрывая контакт.

Холодный воздух ванной бьет по моему разгоряченному телу, как пощечина.

Доберман стоит передо мной во всей своей звериной красоте — возбужденный и злой, как дьявол.

— Пошла нахуй из моей ванной, — жестко, бескомпромиссно, швыряет мне в лицо.

— Что…? — Вместе с вопросом мои легкие покидает последняя порция воздуха.

— Нравится, когда тебя посылают? Повторить?

— Блядь, у тебя стоит! Я же вижу! — Ору и чуть не плачу от разочарования, злости, унижения и бог знает чего еще, что чувствую вообще впервые в жизни. — Ты охренел, псина?!

Он ухмыляется криво и снисходительно.

— Мне тридцатник, Соска, у меня стоит перманентно в течение дня. Это, поверь, никак с тобой не связано. — Аггер разворачивается и идет обратно в душ. Бросает через плечо, даже не трудясь повернуть голову: — Пошла отсюда, пока я не забыл, что мне платят за твою охрану, а не за твое воспитание.

Я делаю шаг назад. Не потому что собираюсь моментально бежать — или все-таки поэтому? — а просто от желания дистанцироваться от него.

Потому что смесь из желания послать его нахуй еще раз и острой потребности склонить к сексу, становится слишком разрушительной. Я, может, и глупая рыбка, но кое-что про себя знаю. Например, что я творила гораздо большую дичь под «коктейлем» из гораздо более понятных эмоций. А сейчас в мои, и без того деструктивные, мысли впрыскивается лошадиная доза раненного эго — да кем, блядь, этот пес себя возомнил?! Послать Леру — не то же самое, что послать меня! Я своими предложениями, как благотворительностью, не разбрасываюсь!

Голос разума с трудом прорывается через пелену злости.

Все-таки уговаривает уйти.

Сейчас мне адски больно, да. Но если я сделаю еще одну глупость — боль может стать несравнимо сильнее.

Нужно просто уйти.

А утром упасть отцу в ноги и потребовать — правдами и неправдами — избавиться от Аггера. Пока он рядом — я жить не могу!

Почему-то в памяти всплывают слова экскурсовода из какого-то планетария, кажется, в Штатах, куда я ходила от скуки. Она рассказывала что-то про небесные тела с большой массой и гравитацией, рядом с которыми не могут существовать тела меньшего размера, потому что притягиваются к гигантам и их разрывает на кусочки. Возможно, меня подвел мой английский или я слушала черт-те как и трактую все это не верно, но Аггер ощущается именно такой громадиной, об которую меня обязательно размажет, стоит только потерять бдительность.

Даже мой маленький мозг в состоянии обработать такую задачу.

Но чертов Аггер медленно, лениво, слегка поворачивает голову.

Вижу его проклятый идеально ровный хищный нос.

Вижу, как дергается уголок губ, выдавая концентрированную насмешку и триумф.

Я знаю, что он меня сейчас прикончит.

Знаю, потому что он «милосердно» оставляет мне пару секунд на побег.

Но инстинкт самосохранения у меня все-таки работает с перебоями, потому что я стою и жду… и это ожидание перехватывает горло фантомным ощущением его хватки на моем горле.

— Не стони только слишком громко, Соска, — он снова проводит рукой по волосам, откидывая со лба мокрые белобрысые пряди, — а то стены здесь пиздец тонкие. Будешь мешать мне спать — придется заткнуть тебе рот.

Мой инстинкт самосохранения добровольно самоустраняется из головы, оставляя после себя не слишком сильное сожаление об этом.

Ну ладно, песик, поиграем…