Глава 26

Следующие два дня слились для меня в единую, пропитанную паром и запахом соли полосу препятствий.

Дом Валиана превратился в штаб. Марта оккупировала кухню и подвал, варила, мешала и ругалась на свои трясущиеся руки. Элара и Валиан занимались припасами — доставали бочки, договаривались с работниками в столице.

Я же оказалась в странном положении: вроде бы непосредственный участник, а вроде бы — хрустальная ваза, которую все боятся разбить. Меня не пускали таскать тяжести, кормили по часам и заставляли пить восстанавливающие отвары, от которых во рту стоял вкус старой подошвы.

Но больше всего меня поражал Кассиан.

В эти дни великий инквизитор перестал быть бронзовым памятником самому себе. Он был везде: помогал Марте таскать котлы, чертил с Валианом схемы расстановки постов на площади, и при этом умудрялся оставаться эпицентром спокойствия в нашем сумасшедшем доме.

И в центре его орбиты всегда была Мира.

Эта маленькая девочка вила из грозного дракона веревки. Я наблюдала за ними из кресла в углу гостиной. Кассиан сидел над картами, хмурясь и что-то высчитывая, а Мира ползала по нему, как по дереву. Она заплетала ему косички, клеила на суровый лоб лепестки от цветов и без умолку трещала.

— Дядя Касси, а драконы едят принцесс?

— Только тех, кто плохо себя ведет и не ест кашу, — не отрываясь от карты, отвечал он абсолютно серьезно.

— А я вкусная?

— Ты — костлявая. Тебя надо откармливать пирожками, иначе никакой дракон не позарится.

Он подхватывал её одной рукой, когда она начинала сползать, и усаживал удобнее, даже не сбиваясь с мысли. В этих жестах было столько естественной, ненаигранной заботы, что у меня каждый раз перехватывало дыхание.

В той жизни, что я помнила, мужчины делились на два типа: те, кто бьет, и те, кому плевать. Отец был лишь тенью, смутным воспоминанием. А здесь, среди магии и жестокости, я видела мужчину, который был абсолютным хищником для врагов, но становился надежной скалой для ребенка.

К вечеру второго дня дом наконец затих. Бочки с «Слезой русалки» были вывезены и спрятаны. План утвержден. Оставалось только ждать рассвета и начала парада.

Сон не шел. Я ворочалась в чужой постели, слушая, как ветер скребется в окно, и в конце концов сдалась. Накинув халат поверх ночной сорочки, я выскользнула в коридор.

Ноги сами привели меня к библиотеке. Валиан говорил, что там есть собрание старых трактатов. Раньше, когда бессонница накрывала перед важным делом или после тяжелого выезда, у меня был свой способ успокоиться.

Я брала старые отчеты, сводки, скучные городские указы и читала их до рези в глазах. Монотонный казенный язык действовал безотказно, вытесняя из головы картины крови и нервную дрожь. Здесь я надеялась на тот же эффект. Может, жизнеописание какого-нибудь императора, умершего триста лет назад от подагры, поможет мне отключить разум, который продолжал просчитывать варианты завтрашней катастрофы.

В этом мире я чувствовала себя не просто чужой — я чувствовала себя лишенной рук. Раньше за моей спиной стоял Закон. У меня были полномочия, оружие, люди, эксперты. Я знала, как действовать, если в меня стреляют, если берут заложников, если происходит нападение. У меня были приказы и право на силу.

Здесь же я была никто. Гражданская. Хуже — подозреваемая с темным прошлым в слабом теле. Мой опыт здесь ничего не значил, а вместо четких параграфов закона тут царило право сильного и магия, против которой у меня не было ни защиты, ни аргументов. Я привыкла быть той, кто контролирует ситуацию, а здесь меня превратили в наблюдателя, который может только прятаться за спинами мужчин и надеяться, что её план с солью сработает. Это ощущение потери контроля, отсутствия привычных рычагов власти сводило с ума.

Я толкнула тяжелую дверь и замерла. В библиотеке было темно, горел лишь камин, и в кресле напротив него сидел Кассиан. Он не читал. Он просто смотрел на огонь, держа в руке бокал.

— Не спится, Вайс? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нервы, — честно призналась я, проходя внутрь и прикрывая дверь. — Завтра мы либо спасем всех, либо умрем очень глупой смертью.

Кассиан хмыкнул и жестом указал на соседнее кресло.

— Оптимистично. Садись.

Я села, поджав ноги под себя. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах плясали отсветы пламени, делая взгляд живым.

— Я видел, как ты смотрела на нас с Мирой, — вдруг сказал он, покручивая бокал. — Весь вечер. Словно пыталась решить сложную задачу.

— Пыталась, — не стала отпираться я. — Трудно сопоставить образ палача, который допрашивал меня в казематах, с тем мужчиной, которому ребенок клеит лепестки цветов на лоб.

Кассиан повернул голову и усмехнулся.

— У каждого дракона есть сокровище, которое он охраняет. Мира — дочь моего единственного друга. За нее я сожгу этот мир дотла. Это не доброта. Это природа.

— Хорошая природа, — тихо заметила я, глядя на огонь. — Жаль, что у меня такой нет.

— У тебя? — переспросил он с интересом. — Ты защищаешь город, хотя могла бы сбежать.

— Я просто не люблю хаос, — горько усмехнулась я. — И ненавижу чувствовать себя беспомощной. Когда ты ничего не решаешь, когда твоя жизнь зависит от чужой воли или магии… Это унизительно. Я хочу действовать, хочу контролировать ситуацию, а не прятаться за спинами. Это мерзкое чувство — быть обузой, когда привык рассчитывать только на себя.

Кассиан молчал долгую минуту. Я слышала, как трещат дрова. Потом он медленно протянул руку и накрыл мою ладонь, лежащую на подлокотнике. Метка на запястье вспыхнула мгновенно — горячая, требовательная волна прокатилась по венам.

— Ты не обуза, — произнес он хрипло, глядя мне прямо в глаза. — Ты — важная часть этой операции. Ты дала нам цель.

Он не убрал руку. Его большой палец начал медленно оглаживать мое запястье, прямо по линии пульса.

— И ты ошибаешься насчет беспомощности, — добавил он тише. — Я видел много магов, которые ломались от меньшего. Ты же, лишенная всего, продолжаешь огрызаться. Это вызывает… уважение.

— Уважение? — я попыталась перевести все в шутку, хотя сердце колотилось где-то в горле. — А я думала, я для тебя просто головная боль.

— Одно другому не мешает, — уголок его губ дрогнул. — Ты невыносима, дерзка и совершенно не вписываешься в привычные рамки.

Кассиан вдруг подался вперед. Я оказалась слишком близко к нему. Запах сандала, огня и мужской силы окутал меня. Мне нужно было отодвинуться, но я вся словно окаменела. Он смотрел мне прямо в душу, отчего в груди становилось жарко.

Мама дорогая, это вообще нормально?

У меня такого никогда не было. Весь мой романтический опыт в прошлой жизни можно было пересчитать по пальцам одной руки, и все эти попытки заканчивались одинаково уныло. Пара скучных свиданий за чашкой кофе, дежурные вопросы о работе, а потом — неизбежный финал. Мужчины сливались, стоило им узнать меня поближе. Или я сама прекращала общение, чувствуя, как сводит скулы от тоски.

Моя работа и въевшийся в подкорку цинизм стали идеальной броней от близости. Я всегда оказывалась для них «слишком». Слишком сильной, слишком жесткой, слишком независимой. Им хотелось мягкости и восхищения, а я смотрела на них оценивающим взглядом оперативника и видела все их слабости насквозь. Я была неудобной. А теперь на меня смотрел тот, кого моя сила не пугала. Наоборот.

Да и я в этом мире как-то размякла, что ли. Чувство беспомощности и борьба за жизнь сподвинают искать твердое плечо, на которое хочется опереться. Хоть разочек.

— Иди спать, — произнес он с хрипотцой в голосе, отстраняясь, но не выпуская мою руку до последнего мгновения. — Потому что если ты останешься здесь еще на минуту, я забуду, что завтра нам нужно спасать империю.

Меня вполне устраивает и такой вариант!

Сердце в груди приятно и сильно застучало, но я кое-что вспомнила.

— А как же моя чернота?

Де Мор улыбнулся и повернулся к камину.

— После того, как я увидел, что ты можешь умереть, мне стало все равно. Черная, серая, белая. Ты моя истинная и твоя смерть не принесет ничего, кроме страданий.

Я хмыкнула, сцепила пальцы и тоже устремила взгляд к огню.

— То есть, если бы я действительно было черной ведьмой…

— Я бы тебя запер в поместье и чистил, — хрипло произнес он и взял стакан с водой в руку, любуясь отблесками. — Долго. Сложно. Даже больно. Но добился бы результата, который бы меня устроил.

Я задумалась. Звучало это… неоднозначно.

С одной стороны — чистое насилие. В этом мире, насколько я поняла, тьма — это часто личный выбор женщины с даром. И вот так взять, запереть взрослого человека, ломать его волю и перекраивать суть через колено… В моем мире за такое светит реальный срок. Это нарушение базовых прав личности.

Но с другой стороны… Я вспомнила уголовные дела, которые проходили через мой отдел. Маньяков, которых подвергали принудительному лечению. Педофилов, к которым применяли химическую кастрацию. Это ведь тоже насилие над организмом и личностью. Но закон и общество шли на это, чтобы защитить остальных. Если темная ведьма здесь — это не просто инакомыслящая, а ходячая угроза, аналог серийного убийцы с гранатой, то действия Кассиана — это не садизм, а жесткая мера социальной защиты. Обезвреживание.

Трудно судить, когда ты сам стоишь на краю. Я не знала, что бы я чувствовала на месте настоящей темной. Ненависть к тюремщику, который решил, что лучше знает, какой мне быть? Или благодарность за спасение души, о которой так пекутся местные? Сложно понять чужую шкуру, особенно когда мою собственную едва не продырявили на плахе именно за то, кем я не являюсь.

— Ладно, — выдохнула я, поднимаясь с кресла. Голова слегка закружилась от резкого движения, но я устояла. — Философию оставим до победы. Сейчас нам обоим нужен ясный рассудок.

Кассиан кивнул, не поворачивая головы, но я чувствовала его взгляд кожей.

— Спокойной ночи, — бросила я и, плотнее закутавшись в халат, направилась к двери.

Ноги, которые весь день казались ватными из-за лечебных отваров Марты, вдруг решили напомнить, что я все еще далека от полного выздоровления. Ворс ковра предательски скользнул под подошвой тапочка. Я нелепо взмахнула руками, теряя равновесие, и мир накренился.

Упасть я не успела.

Меня подхватили. Жестко, сильно, мгновенно.

Сильные руки перехватили поперек талии, рывком прижимая к горячему, твердому телу. Я уткнулась носом в его рубашку, вдохнув запах сандала, и судорожно вцепилась в его плечи, чтобы не сползти на пол.

— Осторожнее, — прорычал он где-то над моей макушкой. Его голос вибрировал, отдаваясь в моей грудной клетке.

Я подняла голову, собираясь поблагодарить и отстраниться, но слова застряли в горле. Лицо Кассиана было слишком близко. Его глаза — два омута с вертикальными зрачками — потемнели, затапливая радужку первобытной тьмой. Метка на моем запястье, прижатом к его груди, полыхнула огнем, словно раскаленное клеймо.

Воздух между нами сгустился, стал вязким и горячим. Я чувствовала, как колотится его сердце — мощными, гулкими ударами, в унисон с моим.

— Кассиан… — выдохнула я, сама не зная, прошу я отпустить или остаться.

Это имя стало спусковым крючком.

Он резко наклонился, одной рукой зарываясь в мои волосы на затылке и фиксируя голову, а второй властно прижимая к себе еще теснее, так, что между нами не осталось и миллиметра пространства. И накрыл мои губы своими.

Это не было нежно. Это было жадно, собственнически, отчаянно. Как будто мы стояли на краю пропасти и это был наш последний глоток воздуха перед прыжком. Поцелуй был жестким, требовательным, сминающим волю. Он целовал так, словно хотел заклеймить, присвоить, выпить до дна.

У меня закружилась голова от этого шквала ощущений. Земля ушла из-под ног. Я забыла, как дышать. Забыла про все. Был только он. Его горячие губы, его вкус, его сила, которая держала меня, не давая упасть в бездну. Я ответила. Неумело, но с той же яростью, что кипела в нем, поддаваясь инстинкту, который оказался сильнее разума.

Кассиан глухо застонал мне в губы, углубляя поцелуй, и вдавил меня в себя с такой силой, будто хотел сплавить наши тела в одно целое. Его рука на моей талии сжалась почти до боли, показывая, что он не намерен отпускать. Ни сейчас. Ни когда-либо.

— Кхе-кхе!

Этот звук прозвучал в тишине библиотеки как выстрел из моего табельного. Громко, сухо и убийственно для любой романтики.

Мы отпрянули друг от друга так резко, словно нас облили ледяной водой. Я едва удержалась на ногах, хватаясь за спинку ближайшего кресла, а Кассиан мгновенно развернулся к двери, закрывая меня собой. Его грудь тяжело вздымалась, а в глазах все еще плескалась тьма.

На пороге стояла Марта. В ночном чепце, надвинутом на самые брови, и с оплывшей свечой в руке. Выражение её лица было красноречивее любых слов — смесь вселенской усталости и ехидства.

— Вы бы хоть окна открыли, — проскрипела она, демонстративно помахав свободной рукой перед носом. — А то тут такое напряжение в воздухе висит, что у меня аж кости ломить начало. Искрит так, что того и гляди, ковер полыхнет.

Она прищурилась, переводя взгляд с растрепанного Великого инквизитора на меня, красную, как помидор.

— Спать идите. Завтра империю спасать, а они тут… статику вырабатывают.

Кассиан прочистил горло, пытаясь вернуть себе хотя бы тень невозмутимости, но выходило плохо. Голос его звучал хрипло, как у простывшего дракона:

— Мы… обсуждали последние детали.

— Ага, вижу, — фыркнула старуха. — Очень плотное обсуждение. Всё, марш по комнатам!

Как детей отчитала. Я даже почти возмутилась, пока де Мор не обернулся, демонстрируя улыбку нашкодившего мальчишки.