11

— Я как-то оговорился, а потом она сама попросила звать её Ива. А что? — не понял Феликс.

— Ну Ива — это же совсем другое имя. Не Ивонна и не Иветта. Это скорее Ева.

Феликс вспомнил, как девушка вздрогнула, когда он первый раз назвал её Ива, но покачал головой:

— Ты притягиваешь за уши, Миш. Иванну тоже можно назвать Ивой. И вообще, если имя всё равно вымышленное, не всё ли равно.

— Скажи, если бы ты хотел сменить имя или взять псевдоним, какое бы выбрал? — глотнул его кофе Водорезов. — Фу, ну и хина, как говорила моя бабушка. Как это можно пить? Горько. Невкусно. — Он поднял глаза. — Можешь не отвечать. Ты бы выбрал что-то созвучное. Все выбирают созвучное. Потому что нет для человека ничего милее звука собственного имени. Вот меня бы звали Майкл, например. Или Микки. А тебя Фил, или Филипп.

— Если бы я скрывался, то взял бы имя максимально несозвучное с прежним, — хмыкнул Феликс. — Но я тебя услышал.

— А я тебя, — кивнул Водорезов, оглянулся, поднялся навстречу матери Феликса.

Они с Ивой и всеми смешно семенящими за ними собаками вошли в столовую.

— Екатерина Андреевна, — раскланялся Михаил. Коротко кивнул Иве.

— Мы идём пить чай в библиотеку, — ответила мама. — Присоединитесь к нам?

— Покорнейше благодарю, но мне пора, — ответил Водорезов.

— Ну тогда не буду вас задерживать, — смерила его цепким взглядом мать Феликса и даже задержалась, пока он действительно не ушёл.

— Ему не нравится Ива? — едва слышно спросила она сына, пока они стояли в столовой.

— Он считает её опасной. Шпионкой, убийцей, адепткой секты, из которой она сбежала, или даже сумасшедшей, — также тихо ответил Феликс.

— Идиот, — покачала головой мама. — Только такой идиот, как Водорезов, мог принять несчастную женщину, потерявшую ребёнка, за шпионку.

— Она потеряла ребёнка? — ужаснулся Феликс, глядя на Иву.

Она возилась с собаками, расставляя для них на кухне миски с кормом. В открытую дверь их было хорошо видно из столовой. Как она всё так же сидит на полу, как не разрешает большим собакам обижать маленьких.

— Возможно, она потеряла даже больше, — вздохнула мама. — Не заметить огромную незаживающую рану в её душе просто невозможно. Она хорошая девочка, что попала в беду. Она сбежала не из секты, а пытается бежать сама от себя, но увы, я не знаю ни одного человека, которому бы это удалось.

Феликс с трудом смог вздохнуть, вдруг осознав, что такой же идиот, как Водорезов.

Феликс ведь тоже не подумал в этом направлении, но у него не было ни единой причины не верить маминой проницательности.

Он так и остался стоять истуканом, когда мама позвала:

— Ивочка, пойдём. Бросай этих неугомонных, о них есть кому позаботится. А ты всё же моя будущая невестка, и я обещала показать тебе фотографии, — нарочито громко сказала она и царственно махнула рукой, направляясь в библиотеку.

Ива послушно пошла за ней. Но проходя мимо Феликса, нежно, тайком погладила его по руке.

Это было так волнующе, так неожиданно интимно и так приятно, что Феликс на секунду потерялся. В груди разлилось тепло. По коже понеслись мурашки.

«Возможно, она потеряла даже больше», — звенело в ушах.

Идиот! Какой же он идиот!

«Спасибо, что позволяешь чувствовать себя живой!» — сказала она. Поэтому ей всё настолько безразлично: что на ней надето, есть ли у неё что-то на обед. Она умерла вместе со своим ребёнком, ей всё равно, что есть, где спать и чем придётся рискнуть, приняв его странное предложение. В её случае — ничем. Она ничего не скрывает — она просто не может об этом говорить.

Она ушла оттуда, где находиться было невыносимо, и просто шла — неважно куда.

Феликс остановился в дверях библиотеки.

Мама доставала из шкафа альбомы. Ива ходила, рассматривая развешанные по стенам фотографии.

— А это кто? — спрашивала она, двигаясь от портрета к портрету.

— Моя бабушка по материнской линии, — давала мама лаконичные ответы, которые Феликс знал наизусть. Он видел эти фотографии с детства.

— А здесь? — медленно шла Ива.

— Школьные друзья Феликса. Это они все вместе после выпускных экзаменов, — улыбнулась его старушка. Она ждала, узнает ли Ива Феликса.

— Не может быть, — наклонилась Ива. — Такой худой.

— Худой, лопоухий, — любя махнула рукой мама. — Кто бы мог подумать тогда, — покачала она головой и с гордостью посмотрела на Феликса, — каким он вырастет.

— А это? — вдруг застыла Ива перед портретом. Что-то в ней резко изменилось, выражение лица, но что именно оно выражало, Феликс не понял.

— О, это папа Феликса, — заботливо протёрла мама рамку. — Здесь он похож на Хемингуэя, правда? Есть у того фото в такой же дурацкой кепке, — улыбнулась она. Провела большим пальцем по небритой щеке отца на снимке. — Он погиб шесть лет назад, — мама тяжело вздохнула. — Погиб в этой самой дурацкой белой кепке.

— Погиб? — нахмурилась Ива.

— Да, в авиакатастрофе. А кепку нам потом…

— Не надо, мам, — обнял её за плечи Феликс.

— Ничего, ничего, — погладила она его по руке. — Я нормально. Жизнь, что с этим поделаешь. Люди смертны. Дерьмо случается. Давай я тебе лучше покажу свадебный альбом, — коротко сжав руку Феликса, она повернулась к Иве. — Феликс его терпеть не может, но я отдала столько денег за фотосессию, я имею право его показывать.