13

…— М-м-м… неожиданно, — откинулся к спинке кресла Феликс, увидев Полину в дверях кабинета в офисе.

Достал из ящика стола пульт, добавил громкость музыки.

А затем услышал знакомый щёлк — она заперла дверь изнутри.

Феликс не запомнил день, когда это началось, не запомнил причину, по которой они в тот день ругались, и он точно знал, что ненавидит жену, но на этот щелчок, как у собаки Павлова, у него моментально возникала эрекция.

Этот звук означал одно: сейчас они опять начнут спорить, а потом он её трахнет самым бесстыжим способом, какой только придёт ему в голову.

Если повезёт, они даже опустят первую часть. Так, перебросятся парой оскорблений — бывшая жена могла довести его до кровавой пелены перед глазами за пару фраз, — но он всё равно её трахнет.

И она это знала, она за этим и пришла, поэтому и замкнула дверь.

— Боже, какая безвкусица, классика в рок-обработке, — хмыкнула Полина, оценив звучащую музыку, которую ей пришлось перекрикивать.

Да, Феликс не хотел слушать бывшую, поэтому и добавил звук, и она, конечно, оценила.

С распущенными русыми волосами, негустыми и несвежими. Не накрашенная, бледная, в расстёгнутом плаще с чужого плеча. В скучной юбке, страшной блузке и туфлях на низком ходу она куда больше походила на адептку какой-нибудь радикальной секты, чем Ива (подумал он сейчас, но вслух не сказал), на главу оголтелых феминисток, выступающих против бритья, на одержимую дьяволом, на чокнутую, на кого угодно, только не на ту бабу, что встречалась в ресторане с Авдеевым и не на ту, что значилась в подружках у Кудасовой.

Феликс и раньше знал, что она натягивает эти помоечные тряпки исключительно для него. И раньше понимал, что натягивает специально, особенно когда едет к нему в офис. И раньше для него не было секретом, что это протест, месть, образцово-показательная порка за те слова, что он сказал ей тогда на юбилее.

— А ничего поприличнее в твоём гардеробе не нашлось? — опешил он, когда увидел её в том жутком платье. — Ко мне люди из мэрии пришли, друзья, партнёры. Мама же предлагала тебе…

— Почему я должна надевать, что выберет твоя мама? — перебила Полина.

— Ты не должна, но она предлагала тебе помощь с выбором, покупкой. У неё хороший вкус.

— У меня тоже хороший. Если он тебе не нравится, это твои проблемы. Или тебе за меня стыдно?

— Да, блядь! Мне стыдно, Полина. Стыдно, что моя жена одевается так. Стыдно, потому что это не о твоих принципах, не о твоём вкусе. Это вообще не о тебе, это обо мне. Я что, не даю тебе денег? Ты не можешь позволить себе парикмахера? Зачем устраивать эти представления? Кому и что ты хочешь доказать? Моим друзьям, нашим гостям? И где? На моём празднике? Ты решила его испортить?

— Нет, я просто выбрала платье, которое тебе не нравится, — задрала она подбородок.

— Всё! — поднял руки Феликс. — С меня хватит. Я сыт этим дерьмом по горло. И да, ты права, делай что хочешь, дело ведь не в платье, дело в том, что это пора заканчивать.

С тех пор, где бы они ни встречались, где бы Полонский не назначал ей встречу: в приёмной нотариуса, в офисе адвоката, в его офисе — она всегда приходила в тряпье.

Иву он тоже встретил в тряпье. И сейчас как никогда видел разницу между истинным и показным. Ива действительно нуждалась, а Полина ни бедной, ни бездомной никогда не была. Но Ива, через что бы ей ни пришлось пройти, не утратила свет, а Полина всегда была злобной сукой.

Хоть Полина и утверждала, что это Феликс сделал её такой, подчёркнуто нелепо Полина одевалась и вела себя вызывающе исключительно по своей воле и исключительно назло Феликсу. Для него было важно, чтобы женщина рядом с ним хорошо выглядела, а Полину бесило, что для него упаковка якобы важнее содержания.

Это было столкновение даже не двух мировоззрений (Феликс обращал внимание и на упаковку, и на содержание), это была её личная война с ним.

— Она хотела тебе показать, что привлекательность женщины не зависит от одежды? — спросила Ива.

— Разве это нужно доказывать? Привлекательней всего женщина без одежды. И, по сути, мне было глубоко плевать, в чём она ходит. Я просто хотел… Боги, — Феликс потёр лицо, — мне просто не надо было заострять на этом внимания. Пусть бы сидела хоть в мешке из-под картошки. А я завёлся, расстроился, психанул.

Ива повернулась набок и его обняла.

— Знаешь, есть такое выражение: только нелюбимой женщине приходится быть идеальной, любимой можно всё. Это был не протест, Феликс. Если бы ты её любил, ты бы простил всё: отросшие корни, старое платье, уставший вид. Но ты не простил и разбил ей сердце. Ты её больше не любил. И она не может простить тебе именно это. Не платье, не ту девку, что ты трахнул от отчаяния — твою нелюбовь.

Он прижался губами к её волосам.

«Как долго я тебя ждал», — подумал он. Её волосы всё ещё пахли подорожником.

— Она знает, как сильно ты потом себя ненавидишь. Как мучаешься и себя презираешь, поэтому и провоцирует на секс.

— А я, как дурак, ведусь, — вздохнул он.

— Не как дурак, а как свободный мужчина. Мужчина, которому некому хранить верность. Ты так никого и не нашёл, и твоя жена упивается властью. Наслаждается сексом и чувством, что может ты её и не любишь, но ты её хочешь.

— Если бы я знал о себе всё это сегодня с утра, — вздохнул он.

Но он не знал.