14

… — Слышала, дела идут скверно, — сказала Полина и наклонилась через стол. — Твой папаша, наверное, переворачивается в гробу, видя, как сынок проёбывает его состояние, — как обычно, била она в самое больное: страх Феликса не оправдать доверие отца. Облажаться. Не дотянуться.

— Не твоё дело, — подхватив за шею, подтянул её к себе Феликс. — Заботься о своих делах. Или ты уже отрастила между ног причиндалы, которые были так нужны твоему папаше, чтобы считать своего ребёнка хотя бы человеком, — не остался он в долгу.

Её учёный папаша был одним из самых уважаемых светил в области ядерной физики и самым отъявленным ксенофобом и сексистом, каких видел свет, не признавая не только женщин как учёных в принципе, но даже право собственной дочери заниматься наукой.

— А ты решил, раз у тебя большой член, ты уже взрослый мальчик? — вырвалась она.

Феликс встал, обошёл стол.

— Мне, конечно, лестно, что ты считаешь мой член большим, но да, я уже взрослый мальчик.

— И что уже не спрашиваешь у мамули, с кем тебе можно встречаться?

— Слабовато для укуса, — усмехнулся он.

Видимо, она была чем-то расстроена, а не просто перманентно на него зла.

— Очень слабо, — он и сам задолбался перекрикивать музыку, но убавлять звук не было никакого смысла. Полина уставилась на его ширинку. И Феликс решил: поговорят после.

Он молча расстегнул брюки. Развернул бывшую спиной к себе. Снял её идиотский плащ. Вытащил из юбки блузку. Положил руку на её живот. Упёрся в её задницу пахом.

Она выгнулась, откинув голову ему на плечо. Глухо застонала, когда его рука сжала грудь.

Крохотная, с торчащими сосками грудь была её самой эрогенной зоной.

Одной рукой он тискал её сиськи. Вторую засунул в трусики.

Она текла и возбуждённо подрагивала. Она хотела, чтобы он её отодрал. И это было взаимно.

То есть это, конечно, было сумасшествие, так ненавидеть друг друга и так хотеть, и что-то ненормальное, но он хотел отодрать её так, чтобы ей больно было даже стоять, не то что сидеть.

Он знал, что будет себя ненавидеть. Будет клясться, что это больше не повториться.

Но сейчас… пошло оно всё!

Феликс толкнул Полину грудью на стол и достал член.

Она задрала юбку и стянула трусики.

Он засунул в неё пальцы. Она похотливо выгнулась, насаживаясь на них.

Резинка, мать её!

— Не вздумай кончить! — прорычал он.

— Так пошевелись! — огрызнулась она, сжимая в себе его пальцы.

Сука! Одной рукой Феликс достал из бумажника презерватив. Зажав зубами, надорвал фольгу. Раскатал кондом по всей длине, выплюнул обёртку. Подхватил злобную сучку под живот, заставив её встать на кончики пальцев, больно, чувствительно шлёпнул по ягодице. А когда она взвизгнула, вошёл, вышибая из лёгких воздух.

Она вцепилась в край стола до побелевших костяшек, но всё равно на каждый толчок скользила грудью по столешнице. Её ноги от напряжения тряслись, пальцы Феликса, с силой державшие её за бёдра, наверняка, оставляли на них синяки, ей было больно и неудобно, но вряд ли она что-то замечала, кроме нарастающего возбуждения.

Феликс достал из неё член почти полностью и снова резко вошёл.

— Ещё, — прохрипела она.

Он намотал её волосы на руку, оттянул назад, заставив её выгнуться, и снова резко вошёл.

Ничто не сводило его с ума настолько, чем эта смесь ненависти и вожделения.

Он её ненавидел, он делал ей больно и трахал, мать её, до изнеможения.

Жёстко и глубоко, отчаянно и зло. Он её трахал, а не занимался с ней любовью.

Он трахал её так, словно хотел вышибить из неё мозги.

И они оба получали от этого удовольствие.

Полина вздрогнула и хрипло застонала. Феликс почувствовал, как его член ритмично сжимают стенки её влагалища и тоже разрядился. Мощно и опустошающе.

— Чёрт! — выдохнул Феликс.

Тяжело дыша, они простояли довольно долго, приходя в себя.

Наконец, Полина пошевелилась, и Феликс оттолкнул её от себя, как что-то грязное, использованное, и отвернулся.

Этот грубый животный секс всегда вызывал в нём отвратительные эмоции. Словно ему отсосала вокзальная проститутка.

Вроде и удовлетворение получил, но было стойкое желание искупаться в антисептике.

Он выдернул несколько влажных салфеток, чтобы привести себя в порядок, и кинул Полине упаковку.

— Больше не приходи, — застегнул он ширинку.

— И не собираюсь, — огрызнулась она.

Это тоже была часть ритуала, который они оба неукоснительно выполняли. С ненавистью встречались, с презрением расставались и неизменно встречались вновь.

Но сегодня было что-то новенькое.

— Меня есть кому трахать, — одёрнула юбку Полина.

Феликс повернулся, когда она засовывала в лифчик свои крошечные сиськи.

— Наконец-то, — усмехнулся он. — До чёртиков надоело трахать бывшую из жалости.

Она задохнулась от возмущения.

— Да, можешь считать это актом милосердия, — добавил Феликс.

— Вот ты мудак, — тряхнула она волосами.

— Приведи себя в порядок, Полина. Ты же красивая баба. Состриги уже это, — брезгливо снял он с её плеча прядь волос и откинул к остальным. — Оденься, как женщина, а не как городская сумасшедшая.

— Да пошёл ты! — огрызнулась она, натягивая свой безразмерный плащ «мечта эксгибициониста».

— Я и ушёл, — Феликс развёл руками. — И нет, вовсе не из-за того, что ты так и не смогла выносить ребёнка. Как видишь, я до сих пор не женат, и детей у меня нет. Где-то закрался изъян в твоей тупой бабской философии: он должен любить меня такой, как я есть. Никто никому ничего не должен, Полина. И в том, что ты всё просрала, ты виновата сама. Нет людей, созданных друг для друга. Брак — это всегда компромисс. И либо мы его находим, либо нет. Либо мы готовы идти навстречу друг другу, либо нет. И я шёл, а ты…

— Что я? Ты хотел, чтобы я стала как моя мать? — выкрикнула она. — Растворилась в тебе, как она в отце без остатка, не имела своих желаний, только его. Даже на дочь ей было наплевать. Не шуми, папа работает! Не хнычь, папа спит, — повторила она слова матери. — И ты, зная всё это, требовал, чтобы я вела себя так же?

— Разве я когда-то что-то требовал? Разве просил от тебя жертв? Просил отказаться от своих убеждений? Заставлял тебя готовить, стирать? Никогда. Я просил всего лишь не позорить меня перед коллегами. Не ходить в ночнушке — ко мне люди приходят. Не дарить книги — это твоё увлечение, а не моё. Но ты всё принимала в штыки. Любую просьбу, даже самую элементарную. Всё считала насилием над своей личностью.

— Ты мне изменил, — выплюнула она.

— О, да, — усмехнулся Феликс. — Прям пиздец, какой я мудак. А ты святая. Святая мученица. Как только продержалась целых пять лет. Но на этом всё, — он махнул рукой в направлении двери.

Она сдавленно хохотнула.

— Всё — это до следующего раза? А навсегда — до очередной встречи?

— Нет, это всё. У меня есть девушка… — ответил Феликс.

Но про эту, заключительную часть встречи с бывшей, он Иве не рассказал.