21

Говорят, всё проходит.

Однажды раны затягиваются. Реки высыхают. Горы осыпаются.

Однажды утром мы вдруг открываем глаза и понимаем: прошло. Отболело. Отпустило.

И сколько времени прошло: месяц или вся жизнь, уже какая разница.

Однажды и Феликс мечтал открыть глаза и подумать о чём угодно, только не об Иве.

Но пока он только делал вид, что у него всё хорошо.

— А знаешь, — мазала его матушка хрустящий утренний тост маслом, — не съездить ли нам куда-нибудь?

— Например? — читал Феликс в телефоне новости.

Хоть мама и не любила телефон за столом, он отстоял это право.

— Ну, не знаю. В Париж. В Венецию. Да хоть в Таиланд.

— Ну выбирай, — смахнул он страницу и усмехнулся. — Всё, что ни делается — к лучшему.

— Что ты имеешь в виду? — подлила она себе шампанского.

— Госзаказ, помнишь, что я так хотел?

— Четыре месяца прошло, а я ещё не выжила из ума. Конечно, я помню. Кому он там в итоге достался? Авдееву?

— Авдееву, — кивнул Феликс и улыбнулся. — Оказалось, с заказом было нечисто. Он был фиктивный. Для отмывания денег. Деньги обернули, а уголовное дело и срок грозит Авдееву.

— Ну что ж, предлагаю выпить за это, — подняла она бокал. — За твою интуицию.

Феликс поднял напёрсток с эспрессо.

Тут много всего можно было сказать. И про то, что тогда ведь никто не знал, что это подстава. И про то, как коварно отомстила Авдееву Полина, уговорив Кудасову отдать ему «Бульвар». Водорезов сказал, что теперь жена его бросила по-настоящему: она понятия не имела про другую бабу. Но за что Феликс любил свою мать, так это за лаконичность. И за то, что, щадя его чувства, она не напоминала ему про Иву.

Впрочем, с этим он поторопился.

— Я предлагала Иве куда-нибудь слетать всем вместе. Помнишь? — задумалась она.

— Да, я помню, мам, — вздохнул Феликс. — Но она сказала, что не летает.

— Не летает, — всё так же задумчиво смотрела она в одну точку. — Но я вспомнила, где я её видела.

— Кого? — не понял Феликс.

— Иву, — оживилась мама. — Помнишь, когда ты её только привёл, я сказала, что она кажется мне знакомой. Так вот, я вспомнила.

Феликс наклонился через стол.

— Где, мам?

— В аэропорту Шарля де Голя. В Париже.

— В Париже?

Честное слово, на какой-то миг Феликс подумал, что у его матушки плохо с головой и она сейчас ляпнет какую-нибудь несуразицу.

Но он снова ошибся.

— В тот день, когда погиб отец, — подняла она на Феликса глаза. И вид у неё был не менее ошарашенный, чем у Феликса. — Твой отец сказал: «А вот и наши красавицы». Я повернулась, а мимо шли стюардессы Air France. Ну знаешь, в этих их шёлковых платочках на шее, алых перчатках, широких красных поясах. Отец приподнял кепку. Она улыбнулась и его поприветствовала. И я бы, наверное, не запомнила, но с ней рядом вприпрыжку бежал мальчик с лошадкой в руках. Он что-то спросил, она наклонилась, а потом, наверное, отправила его к папе. Там точно стоял мужчина. И кто-то ещё рядом с ним.

— Мам, они все погибли, — взял её за руку Феликс. — Все. И отец. И экипаж. И другие пассажиры. И стюардессы.

— Ты думаешь, я сошла с ума? — она забрала руку. — Думаешь, забыла? Не понимаю? Но это точно была она. А у мальчика в руках была лошадка. Маленькая игрушечная лошадка.

Феликс боялся пошевелиться. Стюардесса. Мальчик. Разбившийся самолёт.

Его отец, что решил лететь в Нью-Йорк именно этим рейсом.

Они провели второй медовый месяц в Париже, как назвала их поездку мама, — пробыли там вдвоём чуть больше недели. Из Парижа отец полетел по делам, а мама должна была лететь домой. Самолёт отца взорвался над Атлантикой через сорок минут после взлёта. Но сообщили лишь через пять часов, когда сомнений, что до Нью-Йорка он не долетит, не осталось.

Всё сходилось. Всё, что рассказала Ива. Но… как такое может быть?

Феликс кинулся в телефон читать о катастрофе.

Список погибших пассажиров. Список погибших членов экипажа.

Пассажиры: Джек Колман, 28-ми лет. Майкл Колман, 5-ти лет.

Стюардессы: Ева Колман, 23-х лет.

— Ева, — выдохнул он. — Всё же она Ева.

— Что ты сказал, дорогой? — окликнула его мама.

— Нам и правда надо кое-куда слетать, — ответил Феликс. — Я закажу билеты.

Кто-то сказал, однажды кладбище даже в большом городе, становится больше города.

Кладбище на окраине этого французского городка не выглядело большим.

Не выглядело оно и запущенным. Скорее ухоженным. Пустынным. И старым.

Заросшие мхом памятники, свежие цветы.

Ленивые коты, облюбовавшие замшелые плиты. Бронзовые таблички.

— Колман? — переспросил мужчина, видимо, местный житель, что любил прогуливаться по засыпанным осенней листвой тропинкам. — Колман! — словно вспомнил он и уверенно показал вглубь, а потом добавил: — Ива, — и показал в другую сторону.

— Ива, — остановился Феликс. — Вы знаете Иву?

— Феликс, он не говорит ни по-русски, ни по-английски и вряд ли тебя понимает, — сказала мама.

Но дед явно понимал.

— Колман, — снова показал он на дорожку. — Ива, — махнул в другую сторону, Феликсу показалось на дом.

— Ива там? — нарисовал он пальцами домик, и дед кивнул. — Колман там? — показал на кладбище и снова получил кивок.

И как ни хотелось сразу бежать к дому, они всё же разыскали могилу Колманов.

Феликс думал найти несколько надгробий, но это был общий монумент.

На фотографии в золочёной рамке было четверо взрослых: две женщины, два мужчины и один мальчишка. Ива была похожа на отца, и Феликс был уверен, что это её родители. А вот их с Джеком сын — на папу. Джек — типичный американец, рослый, с ослепительной улыбкой. Ива, совсем юная, обнимающая за талию мужа. Мальчик у него на руках.

Свежий букет осенних цветов стоял в латунной вазе.

Под фотографией стояла потемневшая от времени деревянная лошадка.