Глава 20 · Ронан

Hagridden — беспокоит или мучает, как ведьма.

Если бы кто-нибудь спросил, как я представляю себе свой пятилетний жизненный план, это не включало бы в себя возвращение окровавленной Американки в комнату для гостей, где я держал ее в заложниках. У меня была специальная зона для заложников в подвале. Я также не поднимал девушек, если мой член не был влажным.

Мила молчала, пока я нес ее вверх по лестнице. Ее вес ощущался твердым в моих руках. Она была похожа на ту девушку, которую я предпочитал — та, которая могла жестко трахаться, не опасаясь, что сломается.

Просто ощущение ее тела рядом с моим послало прилив крови к моему паху. Между тем от объекта моего возбуждения разило отчаянием.

Как и следовало ожидать.

Она даже врезала меня локтем в лицо. Я не хотел убивать девушку — некрофилия не была моим коньком — поэтому, после того, как она разбила мне губу и разрушала самоконтроль, я отпустил ее с уверенностью, что Адрик, держащий АК-47 в коридоре, остановит ее на полпути. Я не учел ее способности уложить его и забрать его чертово оружие.

Как ни странно, услышав ее крик боли, в моей груди возникло горячее и неприятное ощущение. Я мог связать это чувство только с предвкушением получения посылки по почте, только для того, чтобы курьер потряс ее, как рождественский подарок, и сломал. Адрик облажался с моей посылкой.

Мила, возможно, была воспитана как мягкосердечная Американка, но теперь стало понятным, что она может быть Михайловой, когда ей это нужно. Этот факт не должен меня заводить, хотя после того, как она набросилась на меня и я увидел, как она выпустила три пули в Адрика, все, о чем я мог думать, это взять ее в его крови. Желание было немного извращенным, даже для меня.

Раздраженный этой девушкой и постоянным возбуждением, которое она вызывала, я бросил ее на пол в ее комнате.

Она ахнула, отбросила волосы с лица и направила на меня возмущенный взгляд. Я подавил улыбку и подошел к комоду, хватая сброшенные веревки сверху. Мила поднялась на ноги, и ее пронзительные голубые глаза настороженно встретились с моими.

Черт, она была потрясающей — даже когда подражала Кэрри Стивена Кинга со странной одержимостью Элвисом.

Она была вся в крови и не потеряла сознания. Возможно, я сломал фобию моей зверушки. Я подошел к ней, обходя сломанный стул на полу, с веревками в руках.

Она попятилась и покачала головой.

— Нет.

И вот она снова произнесла это слово.

Мои глаза сузились.

— Мы уже говорили об этом.

Ее миндалевидные глаза смягчились чем-то почти умоляющим, и это зрелище ударило меня в грудь, и заныло в члене. Это тревожное ощущение вывело гнев на первый план. Она пролила мою кровь, когда я был сосредоточен на ее голой заднице. Глупая ошибка с моей стороны. И теперь, одним взглядом, она заставила меня усомниться в моих дурных намерениях.

Когда она просто стояла, я предупредил:

— Ты не хочешь бороться со мной прямо сейчас.

Я бы сделал что-то, о чем потом пожалел бы, например, причинил ей боль или трахнул ее. Я понял, что первое мне не нравится, и не хотел навязывать второе.

После мгновенного взгляда вниз, она приняла мою угрозу всерьез и подошла к кровати, ложась на спину. Когда она послушно подняла руки над головой, ее футболка задралась до бедер. Заставив себя отвести взгляд от затененной вершины между ее ног, я начал привязывать ее запястья к изголовью кровати.

Она смотрела в потолок и не произносила ни слова. Такие голубые и ясные, ее глаза были практически прозрачными, и прямо сейчас они дрейфовали в то отсутствующее место, которое я ненавидел.

Пока я последние два дня торчал в Москве, разбираясь с сомнительными деловыми аспектами бытия Дьявола, дикие светлые волосы и мягкий Американский акцент слишком часто всплывал в моей голове, чтобы чувствовать себя комфортно — даже между ежечасными новостями Юлии о делах Милы. Только за то, что она вторглась в мои мысли, я должен был оставить ее в одиночестве мучиться от горя. Но мне нужно было что-то от нее. Что-то, что удержит меня. Что-то, что скажет, что она думала обо мне внутри себя так же, как и я.

Со связанными запястьями я сел на край кровати и не смог удержаться, чтобы не провести рукой по ее голому бедру. Ей не выдали бритву на случай, если она перережет себе вены, но теперь у меня было чувство, что она не выберет легкий путь.

Было что-то новое и невинно сексуальное в том, чтобы провести рукой по гладкой коже и слегка припудрить светлые волосы. Я не был с девушкой без воска с тех пор, как стал подростком, и секс был обычно в одежде у стены переулка.

— Тебе надо побриться, kotyonok.

— Тебе нужно проникнуть в свою темную душу и найти свою совесть.

Я усмехнулся и скользнул ладонью вверх, минуя то место, которое я хотел внутри больше всего, и под ее футболку, где я ласкал вспышку ее бедра большим пальцем.

— Не я ведь тот, кто только что убил человека, не так ли?

Я почти пожалел, что сказал это, когда одинокая слеза скатилась по ее щеке. Вероятно, она хотела присутствовать на похоронах Адрика и извиниться перед каждым членом его никчемной семьи. На самом деле, я не знал, были ли они бесполезны, но большинство членов семьи бесполезны.

— Перестань плакать.

— Я не плачу, — настаивала она, когда еще одна слеза вырвалась из ее глаз.

Блядь. Это убивало настроение.

— Это была самооборона, — сказал я, не обращая внимания на убийство Адрика. Мне не нужны мужчины на моей стороне, которых побеждали мягкосердечные девушки. — Скажи это.

— Но…

— Скажи это.

— Это была самооборона, — бесстрастно парировала она.

Я не знал, зачем протягиваю маленькую оливковую ветвь.

Может, из-за тревожных слез, но еще больше из-за того, что я очень давно — если вообще когда-либо — не встречал девушку с чувствами. Мила была для меня неизведанной водой, до краев наполненной самоотверженностью, которую я не понимал. И как кошка с мышью, я хотел поиграть с ней некоторое время.

Я схватил ее за голую талию, которая была такой маленькой, что я, наверное, мог бы соприкоснуться пальцами, если бы обхватил ее рукой. Талия была не первой вещью, которую я заметил в девушке, но с тех пор, как я раздел Милу догола в ее отеле, я хотел держать ее там, пока она двигалась на мне — поза, которую я обычно не мог вынести. Я приписывал это странное желание тому факту, что это было самое долгое ожидание, чтобы трахнуть девушку, которую я хотел раньше, и самые незначительные вещи в этом заставляли меня чувствовать себя так, будто я только что вышел из тюрьмы после того, как снова воздерживался от секса в течение четырех лет.

Я положил другую руку рядом с ее головой и потянул белокурый локон между пальцами.

— Я поставлю крест в коридоре, как вы, Американцы, делаете на месте аварий. Мы даже можем развеять его прах вместе, если тебе от этого станет легче.

Отвращение встретилось с моим взглядом, и это вызвало у меня тихий смех.

— Разве ты не должен воровать девственниц и терроризировать Москву? — спросила она.

— Если я не столкнусь с твоим отцом сегодня вечером, город будет в безопасности от меня.

Хотя это может быть ложью, я был оптимистом, когда дело касалось таких вещей, как бизнес и убийство.

Она сглотнула и снова уставилась в потолок.

— Как ты великодушен.

— Когда ты произносишь громкие слова, мне становится все труднее совершать правильные вещи здесь, — протянул я, прежде чем прикусить ее подбородок.

Она судорожно вздохнула.

— Тебе уже ничем не помочь, ты это знаешь?

— А я-то думал, что все, что мне нужно, это вмешательство.

Я провел большим пальцем под изгибом ее груди в лёгкой ласке. Ее грудь приподнималась с каждым вздохом, соски были видны под футболкой, и это напомнило мне о том, какими чувствительными и сладкими они были.

Скользнув губами к раковине ее уха, я сказал:

— Держу пари, я мог бы заставить тебя кончить только от сосания твоих сисек, kotyonok.

Дрожь, пробежавшая по ее телу, стала единственным признаком того, что она еще не закрылась от меня, поэтому я продвинулся немного ближе. Обхватив ладонью ее обнаженную грудь, я сжал мягкую плоть и провел большим пальцем по ее соску, затем пососал шею, потянув кожу зубами, оставляя еще один след. Ее грудь поднималась и опускалась быстрее, но она отказывалась замечать мои руки на себе.

Я не знал, почему эта девушка так хорошо пахла, даже покрытая кровью, но ощущение ее груди в моей руке и ее мягкий аромат начали затуманивать зрение. Неумолимая боль в паху нарастала, а Мила играла роль скучающей, как баптист, сидящий на церковной скамье.

Ее апатия начала раздражать меня, поэтому я придвинулся ниже и с силой укусил. Она зашипела от боли, но когда я успокоил укус языком, веревки натянулись, ее голова склонилась набок, и тонкий изгиб ее тела сказал мне, что она больше не была такой чертовски независимой.

Я отстранился, чтобы посмотреть на свою работу — на темные засосы, которые я оставил. Хотя я не думал, что когда-либо делал это до Милы, что-то первобытное внутри меня наслаждалось тем, что отмечало ее, как мою собственную маленькую шахматную доску.

— Я думаю, что красный это твой цвет, — сказал я ей, девушке в моей кровати, украшенной кровью и засосами.

— Конечно ты так думаешь, — возразила она, но ее слова были хриплыми, лишенными тепла.

Когда я, наконец, провел большим пальцем по ее соску и ущипнул его, ее прерывистый выдох вырвался из влажных приоткрытых губ, хотя она все еще изо всех сил старалась не обращать на меня внимания.

— Ты называешь меня больным, — протянул я, — Но я думаю, что ты тоже немного не в себе.

— Я не такая, как ты.

Я приподнял бровь.

— Ты в этом уверена?

— Что я не больна на голову? Да.

— Я предпочитаю слово «социопат», оно более социально приемлемое.

— Потому что эта сцена кричит: «социально приемлемо».

Эта девушка обладала странной способностью забавлять меня даже тогда, когда я пытался быть серьезным, чтобы сломать ее как мою временную, безмозглую секс-рабыню. И мне не нравилось, когда люди вмешивались в мои планы.

Я скользнул рукой вниз по ее животу, между ног, и прижал большой палец к ее клитору, применяя малейшее давление. Она крепко зажмурилась, пытаясь побороть это ощущение, но когда я слегка надавил, она втянула нижнюю губу между ровными белыми зубами и слегка покачала бедрами.

Это зрелище затопило меня густым жаром, который скрутился вниз по позвоночнику и тяжело осел в члене. Она была горячей и влажной, и, как я узнал, узкой. Я хотел дать ей то, в чем она нуждалась; погрузить два пальца домой, просто чтобы увидеть, как ее глаза закатываются. Мысль о том, что она позволит мне сделать это, опалила каждую унцию силы воли внутри меня, пока кровь не начала стучать в ушах.

Я не могу дать оральный секс или позволить девушке взять контроль, но я не был эгоистичным любовником. Тем не менее, я никогда раньше не был так заинтересован в том, чтобы заставить девушку кончить. Я даже не могу сказать, что три девушки одновременно доводили меня до оргазма быстрее, чем одна Мила. То, что она была дочерью Алексея, было лишь глазурью на этом тошнотворном торте.

Она должна быть профессионалом в этом невинном действии, в привлечении мужчин. Точно такой же, какой была ее мать до того, как появился Алексей и всадил ей пулю между глаз.

Мила сжала веревки в кулаках, глаза были закрыты, щеки горели румянцем. Я едва коснулся ее, а она была близка к освобождению. Только идиот поверит, что эти оргазмы первые. Она заводилась в пол оборота, и не было ни единого шанса, что она оставалась целомудренной, учитывая, как набросилась на меня.

Я остановился и спросил:

— Сколько мужчин довели тебя до оргазма?

Она глубоко вздохнула, то ли от облегчения, то ли от разочарования. Я не был уверен, что она даже знала, что именно, но было ясно, что у нее не было никакого желания отвечать.

— Отвечай, — потребовал я.

Тишина.

Она была упряма, но и я тоже.

Я шлепнул ее между ног.

У нее вырвался вздох, прежде чем она убила меня смертоносным взглядом.

— Прости, а я должна была считать?

Я стиснул зубы. Я поклялся, что заставлю ее считать каждый оргазм, пока она не попросит меня остановиться. Прежде чем я смог поддаться желанию начать прямо здесь и сейчас, я убрал руку и встал.

— Плохие домашние зверушки не получают вознаграждения.

Ярость охладила все желание в ее взгляде.

— Ты получишь то, что тебе причитается, Дьявол. И когда ты это сделаешь, я буду улыбаться, когда они покроют тебя грязью.

Дерьмо. Это было довольно горячо. И раздражающе.

Я схватил ее за лицо.

— Если я окажусь в земле, то заберу тебя с собой. Твоя Михайловская кровь охладит меня в аду.

В ее глазах промелькнула неуверенная искорка, а затем она посмотрела в потолок, пренебрегая мной так высокомерно, как никто другой не посмел бы. Я грубо отпустил ее, и с горячим приливом разочарования, вышел из комнаты, в поисках Юлии, вытирающую кровь с навязчивой ментальностью.

Женщина постучала в мою парадную дверь семь лет назад, не обращая внимания на охранников и оружие, и объявила:

— Мне нужна работа.

Я узнал ее по двум разным случаям.

Когда я был еще подростком, она кормила нас с братом горячей едой и дала нам место для ночлега, когда застала нас в своей машине во время снежной бури. Она также оказалась в новостях за то, что разделала своего мужа ножом без единого объяснения причин, отсидев десять лет в сумасшедшем доме. Мне следовало бы дважды подумать об этом, но вместо этого я широко распахнул дверь и сказал:

— Ты можешь начинать прямо сегодня.

Она доказала, что является верной служанкой, что было бесценно в этом доме.

Стоя на крыльце, я выхватил из кармана пиджака Ильи пачку сигарет, вынул одну и сунул в рот. Кровь тянулась по дорожке к гаражу, где Альберт возился с телом.

Я сунул пачку обратно в карман Ильи.

— Легче?

Он потянулся за своим Зиппо, открывая. Я закурил сигарету, глубоко затянулся и направился к машине, припаркованной на подъездной дорожке, прежде чем крикнуть Павлу через двор.

Мой новый вербовщик, долговязый и еще не достигший подросткового возраста, заколебался.

Я смотрел, как он пробирается сюда, затягиваясь сигаретой.

— У тебя палка в заднице? — спросил я, выпуская дым из уголка рта. — Или твоя подружка вчера попробовала что-то новенькое?

По двору разнесся смех.

Пацан покраснел.

— Нет.

— Поехали отсюда. Ты за рулем.

Я выкинул сигарету в снег и сел на заднее сиденье.

Я ненавидел вкус сигарет, но мне нужно было немного никотина. Я вытащил из центральной консоли большой красный кусок, бросил один на колени Павлу и смотрел, как он сжимает руль побелевшими костяшками пальцев.

— Ты ведь умеешь водить машину, правда?

— Я могу в этом разобраться, — пробормотал он.

Иисус.

Виктор вербовал и обучал моих людей, но, видимо, вождение не было включено в список. Я мог бы попросить кого-нибудь другого отвезти меня, но вместо этого откинулся на спинку сиденья и приготовился к беглой поездке в Москву. В конце концов Павлу пришлось бы учиться.

Я посмотрел на часы, отметив кровь на руке и рубашке. Ребенок, должно быть, перепутал педаль тормоза и газа, потому что автомобиль вдруг резко накренился вперед, а затем резко остановился.

Я проигнорировал его.

Один из клиентов моей матери научил меня водить машину, когда мне было одиннадцать. Он был чертовски пьян, приставив пистолет к моему бедру и велел держать скорость шестьдесят километров в час. Самая долгая поездка в моей жизни.

Через час у меня была назначена встреча с Альфонсо. Последняя партия кокаина колумбийского наркобарона была разрезана с помощью стирального порошка, и я сделал это приоритетом, убеждаясь, что то, что я выпустил, было чистым. Химик на Рублевке проверил весь мой продукт у себя в подвале. Это была интересная встреча, но все, о чем я мог думать, была девушка, привязанная к кровати в моей гостевой комнате.

Я провел большим пальцем по своей разбитой нижней губе, гадая, как собираюсь ее обработать. Бриллианты и меха, к сожалению, не годятся. Минуту назад она ответила на небольшое соблазнение, но я не хотел доводить ее до того, что ей просто нужно было кончить. Я хотел, чтобы она нуждалась во мне, умоляла, жила и дышала только для меня.

С другой стороны, у меня, вероятно, не будет времени на все это, поэтому я соглашусь на жесткий и добровольный секс.

Неуверенный в том, что выбрать с этой девушкой, трепет погони смешался с сдерживаемым разочарованием, сжимающим мой пах. У меня было много девушек, которым я мог позвонить, включая Надю, но почему-то я знал, что не буду этого делать. Единственные губы, которые я хотел на своем члене прямо сейчас, были на вкус как клубника.

Чем дольше Мила заставит меня ждать, тем больше она об этом пожалеет.

У меня в кармане зазвонил ее телефон. Сегодня утром я снова включил его, испытывая желание немного позлорадствовать. Увидев имя Ивана на экране, улыбка тронула мои губы. Я ответил на звонок и поднес трубку к уху.

— Стейк-хаус Ронана. Родина самой большой колбасы в Москве.

— Ty sukin syn.[67]

Я усмехнулся.

— Сукин сын уместно, но «пизда» было бы лучшим описанием моей матери.

— Ты прикоснулся к ней, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— К моей матери? — весело парировал я. — Нет. Даже я нахожу инцест непривлекательным. — потом добавил. — Не говоря уже о том, что я не большой поклонник венерических заболеваний.

Он издал горький звук.

— Уверен, что у тебя с этим была история. Ты переспал с половиной города.

— Нет. Я всегда ебусь в защите. — а потом я протянул популярный лозунг поставщика медицинских услуг. — Профилактика ключ к здоровью и счастью.

— Ты живой труп, ты это знаешь?

— Жизнь на грани всегда заставляла мой член испытывать легкое покалывание.

Павел протаранил знак «Стоп», едва не столкнувшись с фермерским грузовиком.

— Господи, ребёнок, — огрызнулся я.

У него побелели костяшки пальцев на руле.

— Черт, прости!

— Как ты заставил ее записать это видео? — прорычал Иван.

До сих пор все это было забавой и игрой. Кровь закипела в жилах.

Мысль о том, что он наблюдал за ней, что он видел тело Милы раньше, чем трахнул ее. Мою грудь скрутило от отвращения, но за годы тренировок мне удалось сохранить свой голос спокойным.

— Хорошее шоу, а?

— Я лучше трахну труп твоей матери, чем буду смотреть на это.

Хорошо.

Это хорошо.

Хотя теперь я жалел, что отправил это видео ее отцу.

Не думал, что он покажет это другим, но если бы он это сделал, они были бы мертвы. Она была моей до поры до времени, каждый чертов сантиметр ее тела, нравилось ей это или нет. Я отказывался анализировать это чувство. У меня имелось достаточно дерьма.

— Она бы на это не пошла, если бы ты ее не шантажировал.

Интересно, что он так беспокоился о том, хочет ли она этого или нет, а не о том, причинил ли я ей вред с тех пор. Может, он знал, что ее мягкое сердце заключено в твердую скорлупу злобы.

— Ты ее так хорошо знаешь, не так ли? — спросил я.

— Лучше, чем кто-либо другой.

Я крепче сжал нелепый блестящий телефон.

— Очевидно, не так хорошо, как думаешь.

Намек был ясен: в шантаже не было необходимости.

— Ты идиот, если думаешь, что я поверю всему, что ты скажешь, Дьявол.

В его голосе прозвучал намек на уязвимость, и я с отвращением понял, что у этого человека есть чувства к ней. Интересно, разделяет ли она их? Эта идея казалась более отталкивающей, чем просмотр канала Hallmark в течение двадцати четырех часов подряд.

— Я предпочитаю говорить о своей доблести в постели за чаем, но сегодня сделаю исключение. Уверяю тебя, Мила ни на что не жалуется.

Не жаловалась, я исправил в голове.

— Помни, когда ты отомстишь, Мила вернется ко мне. Тогда посмотрим, у кого больше доблести.

Я стиснул зубы, и убийственное жужжание вспыхнуло под кожей.

— Беги, Иван, — предупредил я с убийственным спокойствием. — Беги очень быстро. Потому что если я тебя поймаю, то разорву на куски голыми руками.

Я положил трубку.

Этот ублюдок в моем городе, но он знал, как играть в эту игру. Но не так хорошо, как я.

Я найду его.

И когда я это сделаю, на каминной полке есть свободное место с его именем.