Глава 19

Попытался напрячься, сделать хоть что-нибудь, но не смог даже прохрипеть проклятье.

«Бесславная смерть идиота, всю жизнь готовившегося к борьбе с отступниками, и сожранного крысами!»

— от гнева на себя, страха и отчаяния — сердце выпрыгивало из груди, отмеряя ударами мгновения до боли.

Первая тварь, за ней еще несколько забрались на грудь и двинулась к лицу. Озноб и жар накатывали волнами, и когда на подбородке Айтен почувствовал легкое щекотание, приготовился к острым зубам, что сейчас вопьются, но вместо этого ощутил, как чей-то палец коснулся лба и начертал знак. Подумал, что показалось, однако… вдруг все вокруг пришло в бешеное движение, и тьма крыс, перебираясь прямо по нему, устремилась куда-то. Причем ни одна из тварей не попробовала его на вкус.

Что за хаос происходит в густой черноте, и куда стая несется, не понимал до последнего, пока в комнате над ним не раздались один за другим истошные женские голоса, за миг слившиеся в едином отчаянном вопле. Грабительницы — Манья и ее помощница — заметались по комнате, сшибали стулья и все, что попадалось по пути, и надрывались в крике от боли. Послышался грохот, топот сапог, мужские крики…

— Айтен! Айтен!

Он слышал, чувствовал, как последние твари ползут по нему, но не мог ничего сделать. А потом все стихло, и время остановилось. Так, в тишине, закладывавшей уши, и лежал, дрожа от озноба. И лишь тепло, разливающееся по телу от медальона, не давало ему совсем окоченеть во влаге и холоде.

Наконец наверху хлопнуло. Это откинулась крышка погреба, и Ноэн срывающимся голосом заорал:

— Магистр!

— Истр! Истр! — отразили голые каменные стены крик.

Айтен был бы рад отозваться, рявкнуть, чтобы не орали, иначе голова его треснет, но смог только просипеть.

— Ы-ы!

— Слышишь!? — удивительно, что Эсель его услышал. Наверно, очень хотел верить в чудо. — Надо глянуть…

В тишине смачный плевок крепыша показался слишком громким, но таким живым и обнадеживающим, что, если бы Митар смог, рассмеялся от счастья.

Факел осветил подвал, а затем медленно и осторожно просунулась сивая голова Ноэна. Увидев лежащего инквизитора на груде мусора, с облегчением выдохнул:

— Жив! И, вроде бы, ни одной крысы…

— Титька тараканья! — радостно завопил Эсель и тоже свесился вниз головой. — Вот же черноплащий! А я думал, что про вас все россказни!

Рослого магистра вытаскивали вдвоем.

Лишь оказавшись наверху, он смог чуть качнуть головой, нормально дышать и моргать.

— Эй, святоша! Вот ты крыс пуганул! Расскажи хоть: чего произошло-то?

А Айтен и сам не знал, что произошло, и как объяснить, что крысы, ринувшиеся на него, передумали и набросились на управляющую ими Манью и ее родственницу. Что это так — свидетельствовала залитая кровью мебель, пол, стены и два обглоданных до костей тела. Точнее до черепа твари объели головы, пожрали руки, ноги, но одежда и другие приметы позволяли опознать злоумышленниц, заманивающих в комнату клиентов, а потом избавляющихся от тел и тех, кто начинал подозревать их в исчезновениях людей.

Представив, что на их месте выглядел бы хуже, затошнило. От нервной дрожи и невероятной слабости едва держался на ногах, и, если бы Эсель не поддерживал, рухнул на пол.

Да и разговаривать не мог. Поэтому до гостиницы горе-телохранители тащили его на руках, а встречные по пути, отойдя поодаль, с негодованием шептались:

— Вот! Вот они заступники наши — девок совращают, по шлюхам шастают да напиваются до беспамятства!

Отлеживаясь в гостинице, Айтен трясся от озноба, стучал зубам и думал, думал, думал…

Про знак, что на нем нарисовал чей-то палец, знал лишь он. В погребе было холодно, однако от переживаний настолько пропотел, что символ растекся. Эсель же решил, будто, падая, он поранился, и весьма удивился, не найдя на лбу и висках Митара ни одной царапины.

— Эко тебя, ведьмы! — сокрушался он, укрывая инквизитора одеялами и поя горячим вином. — А с виду тихие! Расскажешь, как расправился?

Митар неловко кивнул.

— Вечером Вилатта придет. Посмотрит на тебя… — десятник, заметив, что магистр все не может отогреться, бросился еще искать одеяла. — Я сейчас!

Айтена тошнило от гадости, которой отравила Манья, но согревала радость, что выжил, что Дэя в безопасности. При мыслях о ней, медальон тут же нагрелся, и по груди начало растекаться благодатное тепло. А потом воздух задрожал, поплыл, и из образовавшегося прохода появилась Дэлинея.

Митара обрадовался, попытался улыбнуться, но вышел ужасный оскал.

«И так-то не красавец, а теперь и подавно жалкий урод. И как она решилась быть со мною?!» — угрызения прервала Дэя, бросившаяся к нему. Перед глазами Митара все плыло, но он заметил, что она выглядела плохо. Заплаканные глаза, покрасневший нос, домашнее платье… И все же она была такой красивой, родной, любимой.

Эсель, вернувшийся с еще одним одеялом, застыл в проходе.

— Вижу: я лишний! — положил ношу на стул и попятился к двери. — Ежели чего — тут рядом! Намилуетесь, расскажу, какой он храбрец и везунчик.

Когда остались одни, Дэя нырнула под одеяло, прижалась к озябшему Айтену горячим телом и заплакала, уткнувшись в его плечо. Только ради этого мига он согласился бы еще раз пережить те страшные мгновения. Потому что теперь окончательно убедился — она рядом, любит его, а он жив и любит ее.

«О чем еще можно мечтать?» — рядом с нею сразу стало легче, нашло успокоение, и Айтен уснул.

Всю ночь Дэя согревала его, гладила, целовала, а он сквозь сон наслаждался ее нежностью и заботой. А под утро, когда она тоже заснула, чувствовал себя достаточно бодро. От счастья щемило сердце.

Хотелось заботиться о ней, вернуть хотя бы толику подаренной ею нежности. Не сдержавшись, провел ладонью по бархатистой щеке с ямочкой, поправил прядь, упавшую на самое прекрасное на свете лицо, приподнял одеяло, чтобы укрыть… — и взгляд застыл на ее предплечье.

Во сне платье сбилось, чуть обнажило плечо, и Митар увидел укусы — двойные точки — какие оставляют крысиные зубы.

«Это была ты!» — от осознания, что, да, она ринулась на помощь, не побоявшись стаи тварей, претерпела все это, только бы спасти его — бросило в жар, но от того, что чертила символ — скорее всего запретный — похолодело в грудине.

Дэя вздрогнула, открыла глаза, и они встретились взглядами.

— Это была ты?

Страх мелькнул в ее глазах, но она не стала изворачиваться, лгать. Просто сомкнула губы, опустила голову на подушку, и по ее щекам потекли слезы.

Вспыхнувшие было в его душе ожесточение и недоверие стихли перед ее немым отчаянием.

«Ты не можешь! Не можешь быть ведьмой! Только не ты!»

Она плакала, а он сидел на постели, не зная, как быть. Всю жизнь люто ненавидел колдунов и колдуний — отступников, забирающий чужие жизни, силы, тела. Они были для него грязными, мерзкими ублюдками, которым нет места на земле. Он кропотливо изучал их запретные знания, богомерзкие повадки и обряды, чтобы охотиться и истреблять, избавить мир от зла и грязи. Да ради нее же пошел искать тех, кто мог угрожал ее жизни. А оказалось, что его прекрасная, любимая Дэя, за которую, не задумываясь, готов был положить свою жизнь — ведьма?!

Пребывая в оцепенении, не гнал ее, потому что любил; потому что она любила его; потому что ринулась на помощь, не испугавшись тварей, которых боялась; потому что было еще много причин. Но и не мог пересилить себя, чтобы утешить, ободрить, простить…

А Дэя как всегда оказалась сильной и гордой. Нет бы бросилась на шею, начала молить простить, клясться, что ничего не знает. Да пусть даже солгала бы! Он бы нашел ей оправдание, свалив прегрешения на остатки памяти Сонезы. Дэя же встрепенулась, вытерла слезы, откинула одеяло и встала. Не оборачиваясь, босой дошла до середины комнаты, разомкнула переносное кольцо и в безмолвии ступила в портал. Каждое ее движение было неспешным, даже медленным, но лишь когда проход сомкнулся, Айтен опомнился и крикнул:

— Нет! — но уже было поздно. Она ушла, так и не услышав его отчаянного зова…

«… Крысы отступили, потому что она оказалась сильнее и смогла подавить волю Маньи… Потому что более сильная колдунья. Но разве колдунья ринулась бы спасать инквизитора?» — изводил себя, склоняясь то в одну сторону, то в другую. И даже радостные известия не так радовали, потому что она — ведьма, и ее нет рядом.

Для себя решил, что пока точно не узнает, что за символ чертила — произошедшее в подвале сохранит в тайне. Однако и рыться в огромной инквизиторской библиотеке не мог, потому что боялся найти доказательства ее вины.

От волнения у него пропал аппетит, желание общаться. Вечерами же ждал ее, надеясь, что она придет, и боялся, что, как прежде было, больше уже никогда не будет. В мгновения особенно мучительной тоски подолгу смотрел на медальон, сжимая в его кулаке, и чувствовал, что Дэя страдает тоже. Тогда и решил: если придет и покается в грехе, не станет гнать ее. Однако она не приходила. А потом настал день, когда и вовсе сняла дубовый лист с груди, и руку Айтена перестало согревать тепло ее сердца.

Потянулись дни за днями. Унылые, злые, серые. Митар гнал мысли о ней прочь, но Дэя приходила во снах, в кошмарах, где его то закапывали, то замуровывали, и спасала. Он тянул к ней руки, а она — необыкновенно прекрасная и соблазнительная — начинала хохотать и исчезала. Потом он бежал ее искать по лесам и лабиринтам, жутким местам. Просыпался в поту и после таких сновидений чувствовал себя окончательно измотанным и сломленным.

Митар избегал Лужо, потому что она напоминала о ней, Эселя и Ноэна. А потом и вовсе, воспользовавшись полномочиями, набрал людей и отправился в леса, отыскивать хижины отступников.

Не желая возвращаться в город, где пусть и недолго, но был счастлив, с ожесточением рыскал по лесам.

И его самоотверженное служение и поимка известного колдуна не остались незамеченными в столице.

Уже через лунье Митар получил назначение в Батсеф — третий по величине город империи.

Перед отъездом все же встретился с десятником. Тот стоял на плацу, измывался над новобранцами, заставляя их приседать, отжиматься, бегать по кругу, и светился от счастья. Увидев магистра, обрадовался, заулыбался, а потом, будто опомнившись, попытался хмуростью скрыть распирающую его радость.

Перекинувшись обычными для подобного случая фразами, Эсель не удержался и спросил в привычной для него манере — совершенно бестактной.

— Мы все гадали, а чего случилось-то между вами?

— Не важно, — отрезал Митар.

— Может, и к лучшему, что уезжаешь. Тяжело тебе тут. Хотя жаль. Мы с Вилаттой думали пригласить вас на венчание.

Айтен удивленно вскинул бровь.

— Ага, сам удивлен. Плешка тараканья, просыпаюсь утром, а она и говорит: «Эсель Новер, как порядочный мужчина ты должен жениться на мне…»

Почувствовав, что магистру от его слов тошно, десятник замолчал.

— Я рад. Очень. Поздравляю… Если занесет в Батсеф, буду рад видеть. Только надолго ли там задержусь? — как ни держал лицо инквизитор, Эсель чутьем угадал, что тот до сих пор страдает из-за столичной красоточки. И когда Айтен повернулся, чтобы уйти, не выдержал. И раньше-то Эсель плохо держал язык за зубами, а тут и вовсе не мог промолчать, все еще надеясь, что чудо улыбнется и этой ехидной морде, «облагороженной» шрамом.

— Эй, послушай! — окликнул, и Митар остановился. — Тут дело такое… Вилатта говорит…

* * *

Уже платья болтались на мне, а аппетит так и не появлялся. В последнее лунье (месяц) я много плакала, грустила, а потом принялась взлелеивать обиду на Айтена. Наверно, не самое верное решение, но надо же откуда-то черпать силы, чтобы сдержаться и не явиться в Гескель, чтобы забыть о нем.

Вспоминая, каким он может быть нежным и холодным, заботливым и неблагодарным, наворачивались слезы. А в стенах академии, в комнате, где все напоминало о нем, тоска не унималась и продолжала изводить. Первое время я даже готова была примчаться к нему и все объяснить, но… разве будущая графиня Сьези не должна иметь гордость? И разве не его я спасла? Не могла я забыть его поступок.

Одногруппники косились и, не таясь, обвиняли меня в гибели Викрибера. У него было много поклонниц, и теперь они нападали, рассказывая тайно и прилюдно гадости. Но я не давала себя в обиду. И именно злобные нападки не давали мне окончательно расклеиться.

С Вескельдом помирилась. Едва увидев меня, он покраснел и заулыбался.

— Дэйка, снова прежняя!

Если бы он погиб, что бы я делала? Так и сказала ему, а он отшутился:

— Я живучий, — взял за руку. — Только матери на глаза не попадайся. Она еще не отошла.

— Мне так жаль, — всхлипнула я. — Шестое лунье вообще не помню. Будто спала и даже сна не видела.

— А инквизитор? — друг с волнением посмотрел на меня.

— Пробурчал про инквизиторскую тайну, вручил бумагу, что я невиновна, и исчез. Но и на том спасибо.

— И для меня граница не худшее наказание. Может, я там славу найду?

— Найдешь, найдешь! — засмеялась я. — Как самый храбрый лысый маг!

— Да, теперь я красавец, — смутился Вескельд и покраснел.

После прогулок с ним, почти ежевечерних, очень расстраивалась. Почему Вескельд, несмотря на «мою» вину, простил меня, а Айтен не может усмирить гордость и обиду?

Чувствовала же, как он томится по мне, как злость и тоска в его душе сменяются отчаянием. Но, несмотря ни на что, не прислал даже весточки.

День за днем изводилась ожиданием и надеждами, корила себя, что тогда не успела придумать достойного объяснения. Но, если бы хотел, пришел бы и расспросил. Я приготовила ответ настолько идеальный, что не подкопаться. Малоизвестный церковный символ отражения зла. Круг и точка посередине. Как раз похож на тот, что чертила. К сожалению, тогда не вспомнила о нем, а теперь объяснения Айтену были не нужны.

Будучи не из тех, кто живет пустыми мечтами и готов обманываться, решилась снять свой медальон, отпуская его.

А чтобы хотя бы как-то развеиваться, после лекций с Вескельдом прогуливались по городу. С ним можно было молчать, плакать без объяснений, но чувствовала: скоро наступит день, когда Веек признается в чувствах и спросит, есть ли у него хотя бы шанс.

То, как он смотрел на меня, всем бросалось в глаза. За нашими спинами шептались, что я приворожила Дореля, напоила любовным отваром, поэтому инквизитор и допрашивал меня. Но Вескельду было все ни по чем. И в сравнении с ним, поступок Айтена выглядел еще более недостойно.

И в этот раз, вернувшись с очередной прогулки, распрощалась с Веском и пошла к себе. Однако по дороге заметила, что встречные студиозы недобро поглядывают, перешептываются и откровенно злословят.

— Эй, Съези, за все придется расплатиться, — прошипела Эведия, возненавидевшая меня с первой встречи, и задела плечом. — Инквизиция не дремлет!

«Неужели решили начать новое дознание?!» — холодок прошелся по телу. Подумать не могла! Но я не такая глупая и беззащитная, как думают. Не дамся!

Сомкнув зубы, выпрямилась до боли в спине и продолжила путь. Если удастся, причешусь и умоюсь, чтобы выглядеть достойно, а не испуганно и неуверенно.

Однако именно по пути в комнату, из-за колонны выскользнула фигура. Да-да, любит Айтен затаиться в темном углу и напугать внезапным появлением. В инквизиторском облачении, очень хмурый и сердитый.

Студиозы, увидевшие нас, останавливались в ожидании продолжения. Наверно, надеялись, что магистр Митар сейчас громко предъявит мне обвинение в чем-нибудь скверном.

Я остановилась, он, стуча каблуками, подошел и посмотрел так странно. Вроде бы недовольно, даже раздраженно, но без ненависти и презрения.

— Съези, следуйте за мною в кабинет декана.

— Зачем? — пыталась не выдать волнения, но уверена: он знал, что мое сердце забилось чаще. Только затрепыхалось больше от обиды на его подлость, чем от страха.

— Подчинитесь магистру инквизитору, — сухо отчеканил и, схватив грубо за руку, потащил за собой.

— Мне больно, отпустите! — хоть и шепотом, но я осмелилась потребовать этого.

— Мне тоже больно, что по свиданиям ходишь, в то время как я страдаю, — прошипел Айтен в ответ, и я едва не запнулась.

— Сам виноват!

— Ведьма.

— Дурак! Это был «Глаз Всевидящего»! — с вызовом ответила я.

— Правда? — он обернулся и прищурился.

— Сомневаешься в его защитной силе?

— Я в курсе, что он отражает заклятья. Только отчего же сразу не сказала? Долго думала, чего бы придумать?

— А почему ты сомневался во мне?! — возразила с обидой и отвернулась. — Теперь отпусти и уходи.

— Сьези решила указать магистру инквизиции, что делать? — язвительно парировал Айтен. Мне хотелось протянуть руку, провести по щетинистой щеке, его зло изогнутым губам, однако одернула себя. Я не слабачка и упрашивать не буду. — Вон! — вдруг рявкнул он, и я подпрыгнула. — Это не тебе! — ехидно усмехнулся и сильнее сжал мою ладонь.

И, правда, не мне, а любопытным студиозам, следовавшим за нами. Как только они разбежались по углам, чтобы наблюдать исподтишка, Айтен потянул за навершие кольца, раскрылся портал, и втащил меня туда…

— Где я?! — завертела головой, дрожа от страха. Еще бы, ведь оказалась в глухом помещение, с толстыми стенами, без окон и скудными лампами.

— Ну, Сьези, признавайся, отступница ли? — Айтен навис надо мною и не сводил своих каре-желтых глаз.

«Нашел дуру!» — подумала и отчаянно завертела головой.

— Нет!

— Тогда смотри, не пожалей! — прошептал уже в ухо, чувственно, но и со шпилькой. Что показалось мне очень подозрительным.

«Да что он задумал?!» — занервничала. И только когда вышли из длинного, узкого прохода в яркий зал, поняла: мы в храме. Покосилась на Айтена, а он поддел:

— Покайся! Иначе будет поздно!

— Что поздно? — умоляюще пролепетала, не понимая, что происходит.

— Придется ведьме всю жизнь прожить с инквизитором.

— Ч-что?! — переспросила, заикаясь.

— Жениться идем! — хмыкнул он и притянул к себе. Понадобилось время, чтобы до меня дошло.

— Нет! — уперлась я. — Не пойду. Не хочу! Не буду! — И гневно бросила в ему в лицо: — Если между нами нет доверия, зачем все это?!

— Как минимум три причины, — Айтен вытянул свободную руку и принялся разгибать пальцы. — Первая, ты любишь меня. Я, впрочем, тебя тоже. Вторая, нечего шляться по городу с кавалерами. Говорил же, что не потерплю этого!

— Не твое дело! — я дернула руку, но он вцепился в нее намертво.

— Мое, Дэя, мое! Поэтому отказ не принимается.

— Нет, — гордо отчеканила.

— Да, глупая девчонка! Соблазняя и отдаваясь мне, думала ли о последствиях?

Я заморгала.

— Ты в тягости.

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Если нет, то скоро обязательно будешь! — споря, он продолжал настойчиво подталкивать меня к алтарю.

— Нет доверия — нет ничего! — наконец-то высказала обиду, изводившую не хуже змеиного яда.

— Будет. Даже если что-то осталось в тебе от мерзких мыслей и умений Сонезы, я буду с тобой и не дам перейти в отступничество.

— Не хочу! Я тебя спасла, а ты! Ты! Ты…

— Оказался неблагодарной сволочью, знаю. Но это от счастья! Знаешь ли, был тяжелый день, неожиданное спасение.

Я попыталась оттолкнуть его.

— Отпусти! — получилось по-детски и капризно. Еще и глаза стали влажными.

— Даже вредничая, ты такая милая, — улыбнулся он и коснулся моей щеки горячей ладонью. От его запаха, нахлынувшего счастья, неожиданно обрушившегося после сильных волнений, я все же расплакалась.

— Не пойду! Ты меня ведьмой считал!

Но Айтен уже не слушал.

— Не смей, наш брак расторгнут. Будет только хуже! — выпалила последний аргумент, из-за которого не могу согласиться. И он был очень весомым.

— Ошибаешься, — улыбнулся Айтен плотоядно. — Нас будет венчать сам Первейший Служитель Нерской провинции. В прошлом инквизитор. Думаешь, император рискнет рассориться с Главным Инквизитором?

Ведь бывших инквизиторов не бывает.

— А если я ведьма? Готов всю жизнь прожить со мною? — произнесла раньше, чем успела понять, что хожу по острому лезвию.

— Прежде не видел таких миленьких ведьм, не боящихся символа Всевидящего, — Айтен кивнул на платье, и я увидела на синей форме меловой отпечаток священного символа. Будь во мне хоть капля нечисти — мало не показалось бы. И когда успел поставить? — Так что, все решено: женимся.

— А платье?! — возмутилась я. В девичьих мечтах перед алтарем видела себя явно не в пустующим храме, и не в форме, болтающейся на мне, как обноски на пугале.

— Скромность и воздержание — первооснова благочестия! — улыбнулся он и поклонился служителю — очень пожилому человеку, не сводящему с нас внимательных глаз, который с мягким укором произнес:

— Чады, словесное воздержание — тоже первооснова, поэтому опускайтесь на колени и просто отвечайте: да или нет.

— Да, Отче, — Митар опустился и потянул меня за руку…

Когда я прежде бывала на чужих венчаниях, служители говорили красивые речи, увещевали молодых, наставляли в проповеди. А у меня же два вопроса, два ответа — и благословение!

— Живите в мире и согласии, чады, осененные благодатным светом Отца нашего Всевидящего и Всезнающего, — закончил служитель, и я — Дэлинея Сьези — настоящая потомственная колдунья стала женой Айтена Митара — старшего следователя инквизиции и простолюдина. М-да… И где мои мозги были?! Что скажу родным? Одно дело иметь тайные отношения, даже родить ребенка. С моим приданым и нашими семейными умениями забот и печали бы не знала. А другое дело — брак с инквизитором, который не расторгнет никто, кроме смерти. Нет, я, конечно, обижена на Айтена, но не настолько, чтобы даже мыслить о нехорошем. Что ж, придется жить. Вот ба-то обрадуется. А мать с сестрой!

Опьяненные неожиданным поворотом, мы вышли из храма и остановились на его величественных светлых ступенях. Была ли я счастлива? Да! И все же я еще не успела отпустить обиду за те дни, что пришлось ждать его. И он это чувствовал.

— Дей, мне жаль, очень жаль, что так все случилось. Знаю, со стороны мой поступок выглядит черной неблагодарностью… — он говорил серьезно, даже с некоторой отчаянностью в голосе, и мне, знающей причину его метаний, захотелось Айтена обнять. Потому что, если бы я оказалась на его месте, не знаю, смогла ли быть с одной из тех, кого подозревала в истреблении своей семьи. — Но… я очень тосковал по тебе и…

Мне уже не нужны были слова. Я знала все, что он хотел сказать. И если уж положить руку на сердце, не будь я такой горделивой, пришла бы к нему сама, завела разговор первой, и не мучили бы это лунье друг друга.

— Не всегда нужны слова, чтобы показать чувства, — улыбнулась я, и он кивнул. — У нас с тобой будет еще много времени. Потом расскажешь, что тяжело рассказать сейчас.

Он крепко и нежно сжал мою руку.

— Я очень люблю тебя, — Айтен посмотрел с такой нежностью, что обида пропала тотчас.

— И я. Но если у тебя еще когда-нибудь возникнут какие-то сомнения, не мучайся в подозрениях один.

— Вдвоем?

— Ага, но вдвоем лучше радоваться.

— Тогда пойдем, порадую тебя ужином. Платье-то висит.

— А сам-то!