Глава 13. Ноа

Всю ночь после встречи с Виолеттой я не мог сомкнуть глаз, наслаждаясь странным трепетом. Я бесцельно бродил по ночному городу, любовался редкими фонарями, звёздами на тёмном небе, вдыхал прохладу, пропитанную солью и цветами — теми вещами, на которые прежде не обращал внимания. Нет, я, конечно, их замечал, но не так… не так остро, не так жадно, будто видел всё это впервые.

К утру я был выжат, словно провёл ночь в лесу под дождём. От усталости ломило мышцы, голова казалась тяжёлой и чужой, а самым отвратительным было другое — пустота вернулась. Та самая, холодная, привычная, будто кто-то снова стёр все краски из мира, оставив лишь разум и плоть — без чувств, без света, без проблеска смысла.

Днём я всё же заставил себя выйти в город. Тайная надежда, которую я не хотел признавать даже перед самим собой, гнала меня туда, где могла появиться Виолетта. После праздника, на который не пустили её «простых» друзей, она наверняка захочет их увидеть. Я не ошибся. Обойдя привычные места их встреч, я нашёл компанию на пристани, в ажурной беседке у самой воды.

Подходить я не стал. Остановился в стороне, растворившись в толпе, и просто наблюдал, как Виолетта улыбается, смеется, оживлённо что-то рассказывает, а ребята слушают её, потягивая холодный лимонад под жарким солнцем. Никто не обращал на меня внимания, и я даже не знал, рад ли этому.

Я замер у перил, делая вид, что изучаю морской горизонт. Вокруг сновали люди, болтали о пустяках и наслаждались штилем. В какой-то момент Виолетта осеклась, словно почувствовала прикосновение чужого взгляда, и обернулась.

Наши глаза встретились.

Она засуетилась, поднялась со скамьи, что-то быстро сказала ребятам и, не дожидаясь ответов, вышла из беседки. Я невольно выпрямился, наблюдая, как она лавирует между прохожими. Она ведь не… ко мне?

Да. Именно ко мне она и шла.

— Привет! Ты чего тут? — улыбнулась она, остановившись рядом.

Красивое светлое платье, венок из искусственных цветов аккуратно лежал на волосах, а на шее поблёскивал тот самый кулон, который я ей подарил. От этого вида внутри всё перевернулось. Я не сразу понял, что просто стою и смотрю на неё как истукан.

— Просто гулял, — выдавил я наконец.

Она негромко рассмеялась и покачала головой.

— Не верю. Ты слишком серьёзный для «просто гулял».

Очаровательно…

— Не хочешь присоединиться? — предложила она, кивнув в сторону беседки. — Ребята наверняка соскучились.

— Нет. Ни к чему мне это.

— Почему? — Виолетта нахмурилась, и в её взгляде мелькнуло разочарование. — Это из-за ссоры?

— Они меня всё равно больше никогда не увидят, — пожал я плечами. — Пусть я останусь тёмным пятном, о котором не жалко забыть.

— Ты ужасно пессимистичен, — возмутилась она, и в этот момент мне отчаянно захотелось прикоснуться к ней, убедиться, что она рядом и настоящая.

— Иди, наслаждайся. Лето подходит к концу.

Она замялась, задумчиво глядя то на меня, то в сторону беседки, а я продолжал наблюдать за каждым её движением и каждой эмоцией, будто боялся что-то упустить.

— Лучше я наслажусь с тобой, — тихо сказала она, сложив руки перед собой.

Я невольно посмотрел на компанию в беседке. Ребята наблюдали за нами, и в их взглядах не было особой доброжелательности.

— Тогда давай прогуляемся наедине, — предложил я.

— Да. — Виолетта снова улыбнулась и вдруг шагнула ближе, осторожно взяв меня за предплечье.

Её пальцы обожгли кожу даже сквозь ткань, по телу прошла колючая волна мурашек, и я напрягся.

Чёрт возьми… как же мне быть рядом с ней?

Я повёл её по пристани, прочь от толпы, от любопытных взглядов знакомых и патрулей гвардии. Она послушно шла рядом и не задавала лишних вопросов, полностью доверяя мне. Виолетту, кажется, совсем не беспокоило, что я намеренно уводил её туда, где нас будет меньше видно, где не будет лишних глаз и никому не нужных свидетелей.

— Почему ты всегда такая… спокойная?

— М? — Она удивлённо вскинула голову.

— Ты не проводишь ни минуты без чужого контроля, — продолжил я. — За тобой следят, тебя сопровождают… и ты будто привыкла к этому.

— Ну… да, — она пожала плечами. — С детства так. Я уже не представляю, как может быть иначе. Мне это не мешает.

— Не мешает? — Я скептически усмехнулся. — Уверен, за любой проступок тебя ждёт наказание.

— Ну, не прям-таки наказание… — задумчиво протянула она. — Да и проступков у меня почти не бывает. Всё же статус не позволяет, я об этом знаю.

— И какие у тебя границы? — спросил я, намеренно чуть приподняв её руку на своём предплечье.

Она рассмеялась.

— Это мелочи. Матушка знает, что у меня есть друзья в городе, и считает, что я глубоко воспитанная, строгая девочка, которая будет нелюдимым затворником до конца своих дней.

От неожиданности я расхохотался. Смех вырвался легко и искренне, выметая из груди часть той свинцовой тяжести, что скопилась за утро.

— А что, это не так? — поддел я её.

— Ну… — она смутилась. — Хоть я и… ты сам знаешь кто, я не считаю, что это справедливо. Люди живут свободно, как хотят. Делают выбор сами. А мне будто заранее всё расписали. Мне не нравится, что меня лишают права решать. И что я должна отказываться от чувств только потому, что «так нужно».

Она говорила неуверенно. Она явно впервые позволяла себе произнести эти мысли вслух или сама только сейчас начала их осознавать.

— Знаешь, — я замедлил шаг, задумавшись, — справедливость всегда приходится отвоёвывать. Её редко дарят просто так. Мне кажется, несмотря ни на что, важно не потерять себя.

— Да… наверное, — она кивнула. — Расскажешь о своей жизни?

— О чём именно? — насторожился я.

— Ты один. Охотишься на демонов. Постоянно исчезаешь. Зачем тебе всё это?

Я промолчал.

— Я краду их жизненную силу.

— Что? Зачем?

— Чтобы научиться колдовать.

— Колдовать? — Её глаза загорелись любопытством. — Серьёзно? Ты умеешь?

— Немного, — усмехнулся я. — Но не здесь.

Я оглядел редких прохожих.

— Пока что… только мелкие фокусы.

— А зачем тебе это? — не отставала она.

Я отвёл взгляд.

— Я не готов рассказать.

Это была слишком тяжёлая правда. Слишком опасная для нее.

— Ну вот, опять секреты, — вздохнула Виолетта с притворной обидой.

Мне стало неловко. Я снова что-то скрывал и возводил между нами стену. Но если она узнает всё… она может отвернуться. Испугаться. Уйти. Я совсем не хотел этого.

— Я обязательно расскажу, — тихо сказал я. — Просто… не сейчас.

Она посмотрела на меня внимательно, будто пыталась прочесть то, что я скрыл, а затем мягко улыбнулась:

— Хорошо. Я умею ждать.

Мы бродили по набережной, сворачивали в узкие улочки у старых складов, проходили мимо рынка, где торговцы уже сворачивали свои лавки. Разговор тёк сам собой. Между нами строился хрупкий, невидимый мост.

Виолетта рассказывала о детстве в поместье, о строгих гувернантках, о бесконечных уроках этикета, танцев и истории родов, о том, как втайне сбегала в сад, чтобы читать романы и мечтать о путешествиях, о том, как представляла себе мир за высокими воротами, будто сказочную страну, полную приключений и свободы. Я слушал её и ловил каждое слово, каждый вздох, каждый блеск в глазах, понимая, насколько она сильнее, чем кажется на первый взгляд, насколько в ней много света и упрямства, спрятанных под вежливой улыбкой и спокойным тоном.

Я же рассказал ей о скитаниях, о городах, где никто не спрашивал имени, о ночёвках под открытым небом, о дорогах, что тянулись бесконечной лентой, о встречах, которые заканчивались так же быстро, как начинались, и о том, как привыкаешь не держаться ни за что. Не рассказал лишь самого главного — о пустоте, о том, кем я был на самом деле, но даже в этих обрывках правды она слышала больше, чем я хотел сказать.

Мы смеялись над мелочами, спорили о пустяках: какой хлеб вкуснее, где лучше смотреть на закаты, кто из уличных музыкантов играет приятнее остальных, вспоминали глупые случаи из прошлого, делились смешными историями, и время словно перестало существовать. Иногда мы просто шли молча, держась за руки, и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя живым.

Иногда я ловил её взгляд на себе, и каждый раз внутри что-то отзывалось, будто невидимая струна натягивалась до предела. Я чувствовал, как эмоции накатывают волнами, как становится трудно держать привычную дистанцию, как всё сильнее хочется просто быть рядом и не думать ни о последствиях, ни о будущем.

Мы сидели на ступенях у старого маяка, делили сладкую булочку, купленную у торговца, наблюдали за чайками, спорили, кто из нас больше похож на них. Она утверждала, что я, потому что всегда в пути. Я отвечал, что она, потому что слишком любит небо и свободу, даже если пока не может к ним прикоснуться. Она смеялась, запрокидывая голову, и в такие моменты мне казалось, что жизнь становится легче.

Когда солнце коснулось горизонта, окрасив небо в золото и пурпур, я понял, что мы пробродили несколько часов. Но вместо усталости я ощущал лишь глухое сожаление от того, что этот день неизбежно подходит к концу.

— Уже поздно, — сказала она неуверенно, глядя на небо. — Если я задержусь дольше, матушка начнёт задавать вопросы.

— Я провожу тебя, — отозвался я сразу, даже не раздумывая.

Мы двинулись в сторону особняка, намеренно выбирая самые длинные, петляющие маршруты. Мы сворачивали в переулки, делали лишние круги по набережной, точно стараясь обмануть время и растянуть эти мгновения. Виолетта прижималась ко мне плечом, иногда слегка сжимала мою руку, будто проверяя, рядом ли я всё ещё.

У высоких кованых ворот она остановилась и повернулась ко мне. Свет фонарей мягко ложился на её лицо, золотя выбившиеся пряди волос.

— Спасибо тебе за сегодня, — тихо сказала она. — Мне давно не было так… спокойно.

— Мне тоже, — признался я, не отводя взгляда.

Мы замерли на несколько секунд, не решаясь ни попрощаться, ни уйти, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.

Я осторожно коснулся её пальцев, склонился ближе и легко поцеловал в висок, почти невесомо, боясь спугнуть это хрупкое оцепенение.

— Спокойной ночи, Виолетта.

— Спокойной, Ноа, — она улыбнулась мне в последний раз и, оглянувшись у самого входа, скрылась за воротами.

Я ещё долго стоял на месте, глядя на тёмные силуэты деревьев за оградой. Стоило засову за её спиной щелкнуть, мир вокруг будто мгновенно выцвел. Воздух, который ещё минуту назад казался пропитанным сладостью её духов, вдруг стал разреженным и сухим.

Я попытался вдохнуть поглубже, но нутро отозвалось привычным холодом. Пока она была рядом, пока я держал её за руку, я дышал полной грудью, сам того не замечая. Она была для меня как глоток воздуха для утопающего — единственным способом не захлебнуться в собственной серости. Теперь, когда этот источник исчез за стенами особняка, я снова начал тонуть.

Я медленно побрёл прочь, чувствуя, как с каждым шагом пустота внутри разрастается. Это было почти физическое страдание — знать, что завтра утром я проснусь в мире, где нет её смеха, и мне снова придётся имитировать жизнь.