Глава 17

Тишина в Башне Молчания стала иной после того дня в оранжерее. Она была насыщенной, густой, как будто сам воздух впитывал невысказанные мысли и непрожитые эмоции. Две черные сферы, спрятанные в потайном кармане моей мантии, стали моими постоянными спутниками. Их холод был напоминанием. Их тяжесть – предчувствием.

Кадий не назначал новых «уроков». Он выжидал. Я чувствовала его ожидание – острое, как лезвие бритвы, натянутое между нашими комнатами. Он давал мне время переварить новое знание. Время, чтобы страх и отвращение перебродили во что-то более полезное. В принятие. В решение.

Я проводила часы, медитируя, пытаясь понять природу шаров. Яд болиголова был статичен, как застывший яд скорпиона. А вот сфера с болью… она была живой. Она дышала. Иногда мне казалось, что я слышу в ней слабое эхо – не мыслей, а чистого ощущения, того самого животного ужаса ящерицы. Это было неприятно, но по-своему полезно. Это учило меня терпению. Сопротивлению.

Как-то раз, ближе к полуночи, я сидела в общем гостином зале, уставившись в потухший камин. В руках я вертела сферу с болью, ощущая ее пульсацию. Вдруг я почувствовала его присутствие. Он стоял в дверях своей комнаты, наблюдая. Я не обернулась, но знала, что он там.

- Ты носишь ее с собой, – произнес он.

- Чтобы привыкнуть к ее вкусу, – ответила я, не отрывая взгляда от темного шара. – Ты же хотел, чтобы я приняла свою природу.

Он вошел в зал. На нем был тот же темный халат, что и в ту ночь моего срыва. Он двигался бесшумно, как призрак.

- И какова она на вкус? – спросил он, останавливаясь в паре шагов.

- Горькая, – сказала я честно. – И… одинокая. Боль всегда одинока.

Он медленно кивнул, его взгляд был прикован к сфере.

- Одиночество – это цена силы. Чем выше ты поднимаешься, тем меньше вокруг тех, кто может выдержать высоту, – он сделал паузу. – Или твое падение.

Его слова висели в воздухе, и в них слышался не только цинизм, но и отголосок чего-то личного. Как будто он говорил не только обо мне.

- Ты когда-нибудь боялся упасть? – рискнула я спросить.

Его губы тронула та самая, опасная улыбка.

- Падение предполагает, что ты был где-то наверху. Я родился в яме, Крина. И с тех пор только копал глубже.

Он подошел ближе и сел в кресло напротив. Его глаза блестели в полумраке.

- Покажи мне.

Я не поняла.

- Что?

- Боль. Покажи, что ты с ней можешь сделать. Как использовать.

Я сжала сферу в ладони. Холод прошелся по моим пальцам.

- Что ты хочешь увидеть?

- Все, что захочешь показать, – ответил он, откинувшись на спинку кресла.

Его поза была расслабленной, но все его внимание было направлено на меня. Как будто я была единственным объектом в его вселенной в этот миг.

Я закрыла глаза, погружая сознание в пульсирующую тьму в моей руке. Я чувствовала ее структуру – хаотичную, колючую, наполненную отчаянными импульсами. Я не пыталась ее подавить или изменить. Я просто… направила ее. Я позволила тени выйти из сферы и растечься по стене за его спиной.

Тень ожила. Задвигалась, сформировав силуэты. Сначала это были бесформенные пятна, но постепенно они сложились в изображение. Я не рисовала сознательно. Я просто позволила боли выразить себя.

На стене проступил контур маленькой, испуганной ящерицы в клетке. Затем тень исказилась, превратившись в абстрактные вихри страха и беспомощности. Это было уродливо. Тревожно. По-своему прекрасно.

Я открыла глаза. Кадий смотрел на стену. Его лицо было невозмутимым, но я видела, как напряглись мышцы его шеи. Он смотрел не на картинку. Он смотрел на саму суть, на чистую эмоцию, выплеснутую в мир.

- Интересно, – прошептал он. – Ты не просто хранишь ее. Ты даешь ей голос.

Он перевел взгляд на меня.

- Большинство пытаются забыть боль. Загнать ее поглубже. А ты… ты превращаешь ее в искусство.

- Это не искусство, – возразила я, чувствуя, как сфера в моей руке становится легче, ее пульсация стихает. – Это… катарсис.

- Катарсис, – повторил он, пробуя слово на вкус. – Очищение через страдание. Древняя концепция, – он встал и подошел к стене, протянув руку, чтобы коснуться теневого изображения. Его пальцы прошли сквозь него, не нарушив формы. – Но в твоем исполнении… это выглядит как угроза.

Он повернулся ко мне.

- Представь, что ты можешь не просто показать чужую боль. Ты можешь заставить других ее чувствовать. Не как иллюзию. Как реальность. Один миг – и твой враг парализован чужим страхом. Один миг – и толпа обращается в бегство, охваченная паникой, которую ты в них вложила.

Его глаза горели холодным энтузиазмом.

- Ты можешь быть не только проводником, Крина. Ты можешь быть оракулом. Проповедником. Божеством, несущим не благодать, а просветление через страх.

Его слова были ядом, сладким и опасным. Они открывали передо мной пугающие перспективы. Сила, которую он описывал, была ошеломляющей. И абсолютно разрушительной.

- Ты хочешь сделать из меня оружие ужаса, – тихо сказала я.

- Я хочу сделать из тебя то, кем ты должна быть, – поправил он. – Вершиной. Аpxехищником в мире, полном добычи. Со мной… или против меня, – он снова улыбнулся. – Пока что я предпочитаю первый вариант.

Он подошел ко мне так близко, что я снова почувствовала его запах – озон и сталь. Его взгляд упал на мою руку, все еще сжимавшую сферу.

- Ты исчерпала ее? – спросил он.

Я посмотрела на шар. Он был меньше и казался почти прозрачным.

- Почти. Боль… рассеялась.

- Как и должно быть, – кивнул он. - Энергия не исчезает. Она преобразуется. Ты превратила чужую агонию в нечто иное. В знание. В силу, – его пальцы легли на мою руку, прикасаясь к сфере поверх моей кожи. Прикосновение было ледяным. – Власть.

Я не отдернула руку. Его прикосновение и холод сферы смешивались, создавая странное, головокружительное ощущение.

- А что будет, когда я исчерпаю всю боль в мире? – спросила я, глядя ему в глаза. – Что останется тогда?

Его пальцы сжали мою руку чуть сильнее.

- Тогда ты создашь свою собственную. И она будет в тысячу раз сильнее.

Он отпустил мою руку и отошел к двери.

- Подумай об этом. У тебя есть все необходимое. Теперь тебе нужна лишь… воля.

Он ушел. Я осталась сидеть, глядя на потухшую сферу в своей ладони. Она была почти невесомой. Почти пустой.

Я подняла взгляд на стену. Теневые изображения уже расплывались, теряя форму, возвращаясь к своим истокам. Но отзвук той боли, того страха, все еще витал в воздухе.

Кадий был прав. Я могла быть не просто сосудом. Я могла быть источником. Но какой ценой? Чтобы нести страх другим, мне пришлось бы пропускать его через себя снова и снова. Чтобы стать божеством ужаса, мне пришлось бы принести в жертву последние остатки своей человечности.

Я сжала пустую сферу в кулаке. Холод сменился легким теплом. Энергия боли не исчезла. Она была во мне. Часть меня.

Встав, я подошла к окну. Ночь была беззвездной, черной, как моя тень. Где-то внизу, в Академии, кто-то, наверное, плакал от страха или отчаяния. Кто-то чувствовал боль. И эта боль была… доступной. Питательной.

Я отвернулась от окна. Идеи Кадия были как болезнь, медленно проникающая в разум. Они находили отклик в самой моей сути, в той части, что всегда жаждала силы. Силы, чтобы защититься. Силы, чтобы никогда больше не быть жертвой.

Но, становясь оружием, не превращаюсь ли я в того, кого всегда боялась? В монстра?

А может быть, монстр – это и есть мое истинное лицо? И Кадий просто помог мне снять маску.

Я посмотрела на дверь его комнаты. За ней спал – или бодрствовал – тот, кто видел эту маску и нашел ее прекрасной. Тот, кто предлагал мне не искупление, не спасение, а союз в самой сердцевине ада.

И в тишине ночи, слушая эхо собственного дыхания, я начала понимать, что мой выбор уже сделан. Просто мне требовалось время, чтобы осознать его.

Потому что, в конце концов, разве есть что-то более соблазнительное для тени, чем обещание стать вечной?