Глава 28

Тишина в Башне Молчания после столкновения в библиотеке стала насыщенной, как воздух после грозы, чистым и опасным одновременно. Мы выиграли первый раунд, но война была далека от завершения.

Кадий, однако, вел себя так, будто одержал окончательную победу. В его движениях появилась новая, почти кошачья грация, а во взгляде – притязание собственника, которое заставляло мое сердце биться чаще, пусть разум и твердил о необходимой осторожности.

Он стал чаще прикасаться ко мне. Не в порыве страсти, а как бы между делом. Проводил пальцами по моей спине, проходя мимо. Касался моей руки, передавая книгу. Его пальцы задерживались на моей талии, когда он помогал мне надеть мантию. Каждое прикосновение было легким, почти невесомым, но оно оставляло на коже след – странное, щемящее тепло, которое медленно разливалось по всему телу.

В эти моменты его лицо оставалось невозмутимым, но в глубине глаз я ловила крошечную искру – не расчета, не анализа, а чего-то простого и животного. Одобрения. Собственности. Желания.

Однажды вечером он пришел в мою комнату без приглашения. В руках он держал длинный узкий ящик из черного дерева.

- Встань, – сказал он мягко.

Я подчинилась. Он открыл ящик. Внутри, на темно-синем бархате, лежало платье. Оно было не академического кроя, а скорее выходное – из тяжелого черного шелка, с длинными рукавами и глубоким вырезом. Ткань была расшита серебряными нитями, которые складывались в узор, напоминающий паутину.

- Примерь, – приказал он, и в его голосе не было места для возражений.

Я повернулась к нему спиной, ожидая, что он выйдет, но он не двинулся с места. Его пальцы сами нашли застежки на моей простой серой мантии. Он расстегнул их один за другим, медленно, почти ритуально. Ткань соскользнула с моих плеч на пол. Я стояла перед ним в одной тонкой рубашке, чувствуя, как холодный воздух касается кожи, а его взгляд прожигает меня насквозь.

Он не торопился. Взял платье и помог мне надеть его. Его пальцы скользили по моей коже, поправляя ткань на плечах, застегивая невидимые застежки на спине. Каждое прикосновение было точным, почти хирургическим, но в нем была невероятная нежность. Он касался меня так, будто облачал в доспехи редчайшую реликвию.

Когда он закончил, он взял меня за плечи и мягко развернул к большому зеркалу в углу комнаты.

Я не узнала себя. Платье сидело идеально, подчеркивая каждую линию моего тела. Черный шелк оттенял бледность моей кожи, делая ее почти фарфоровой. Серебряная паутина на груди и рукавах мерцала в полумраке, словно живая. Я выглядела… опасной. И его партнером, его отражением другого пола.

Он стоял сзади, его руки лежали на моих плечах, а подбородок почти касался моей головы. Наши взгляды встретились в зеркале.

- Теперь ты выглядишь соответственно своему положению, – прошептал он. – Моя тень. Моя победа.

Его руки медленно скользнули с моих плеч вниз, по рукавам платья, ощущая ткань, а сквозь нее — очертания моих рук. Затем одна рука обвила мою талию, притягивая меня спиной к себе. Я почувствовала твердость его тела, его тепло сквозь слои одежды.

- Ты дрожишь, – заметил он, его губы коснулись моей шеи чуть ниже уха. Не поцелуй. Просто прикосновение.

- От холода, – солгала я, хотя по телу разливался жар.

- Врешь, – он улыбнулся, и я почувствовала движение его губ на своей коже. – Ты дрожишь от осознания. Ты носишь мои цвета. Мою печать. И тебе это нравится.

Его рука на моей талии сжалась, прижимая меня еще ближе. Другая рука поднялась и коснулась медальона на моей шее, а затем медленно поползла вниз, к вырезу платья. Его пальцы скользнули по коже над тканью, и я невольно выгнулась, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

- Я мог бы приказать тебе снять его, – прошептал он, его пальцы замерли у начала моей груди. – И ты бы послушалась. Потому что ты хочешь нравиться мне. Потому что моя похвала для тебя дороже любой другой награды.

Он был прав. И в этом была самая унизительная и самая сладостная правда. Его одобрение стало моим наркотиком.

- Но я не буду приказывать, – продолжил он, и его рука снова двинулась вниз, скользя по шелку, ощупывая мое бедро. – Потому что гораздо интереснее наблюдать, как ты сама захочешь его снять. Как ты будешь искать мой взгляд. Мое прикосновение.

Он развернул меня к себе. Его глаза были темными, почти черными от расширенных зрачков.

- Танцуй для меня, – приказал он тихо.

И я замерла. Это было нечто новое. Личная просьба в форме приказа. И я… я хотела подчиниться.

Я сделала шаг назад, и мои движения в тяжелом шелке стали плавными, почти змеиными. Я не умела танцевать, но моя тень умела. Она вилась вокруг меня, повторяя и усиливая каждое движение, каждую линию моего тела. Я танцевала молча, под звуки нашего дыхания и потрескивание углей в камине. Я танцевала для него, и в каждом повороте, в каждом изгибе было обещание и вызов.

Он наблюдал, прислонившись к стене, его лицо было скрыто тенью, но я видела, как блестят его глаза. Его пальцы сжимали складки его собственного камзола, выдавая напряжение.

Когда я закончила, замерши в центре комнаты, он медленно подошел. Он был так близко, что я чувствовала жар его тела.

- Прекрасно, – прошептал он. – И совершенно бесполезно. Как и все истинно ценное.

Его руки поднялись и коснулись моего лица. Большие, сильные ладони, способные сокрушать, теперь держали меня с почти пугающей бережностью.

- Ты разрушаешь все мои принципы, Крина, – сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти испуганная искренность. – Я ненавижу бесполезные вещи. А ты… ты самое бесполезное и самое необходимое, что у меня есть.

Он наклонился и поцеловал меня. На этот раз это был не поцелуй голода или утверждения власти. Это был поцелуй… открытия. Медленный, глубокий, исследующий, словно он впервые почувствовал настоящий вкус моих губ и не мог насытиться.

Его руки скользнули за мою спину, и он снова принялся расстегивать застежки платья, но на этот раз его пальцы дрожали. Шелк снова упал на пол, и на этот раз он увлек меня за собой.

Мы не дошли до кровати. Опустились на ковер перед камином. Его прикосновения были уже не нежными, а яростными, полными того самого голода, что он всегда в себе подавлял. Он срывал с меня одежду, а я отвечала ему тем же, разрывая застежки на его камзоле. Нам было тесно в наших телах, тесно в этой комнате, тесно в этой реальности.

Когда он вошел в меня, это было похоже на землетрясение. Мы не просто занимались любовью. Мы сражались, мы молились, мы уничтожали друг друга и возрождали заново.

Я впивалась ногтями в его спину, оставляя красные полосы на идеальной коже, а он кусал мое плечо, помечая меня снова и снова. Моя тень обвивала нас, сливаясь с тенями от огня, и мир сузился до точки – до жара наших тел, до хриплого шепота нашего дыхания, до боли и наслаждения, которые были неотделимы друг от друга.

После, лежа вперемешку с одеждой и одеялами, я прижалась лбом к его груди, слушая, как бьется его сердце. Оно стучало быстро, по-человечески. Его рука лежала на моей спине, пальцы медленно водили по коже.

- Я не отпущу тебя, – произнес он в тишину. Не угрозу, констатацию факта, столь же неоспоримого, как закон тяготения. – Никогда. Даже если однажды я решу, что ты мне больше не нужна. Даже если весь мир потребует твоей крови. Ты будешь моей. В жизни и в смерти.

Его слова должны были испугать. Но они принесли странное, извращенное успокоение. В мире, полном хаоса и предательства, его одержимость была единственной константой.

- Хорошо, не отпускай, – прошептала я в ответ.

Он перевернулся на бок, чтобы посмотреть на меня. Его лицо было серьезным.

- Мой дядя не отступит. То, что произошло сегодня… это лишь начало. Он будет пытаться разлучить нас. Уничтожить тебя, чтобы ранить меня.

- Тогда мы уничтожим его первыми, – сказала я, и сама удивилась своим словам.

Но я чувствовала это – холодную, железную решимость в своей груди. Он был моим. Мучителем, спасителем, тюремщиком, союзником. И никто не имел права отнять его у меня.

Его глаза расширились, а затем он рассмеялся. Тихим, горьким, восхищенным смехом.

- Вот видишь. Я хотел создать оружие. А создал равную себе, – он коснулся моего лица. – Хорошо. Тогда мы уничтожим его. Вместе.

Он поцеловал меня снова, и в этом поцелуе была уже не страсть, а клятва. Клятва двух темных душ, сплетенных воедино против всего мира.

Позже, когда он уснул, я лежала и смотрела на его лицо, освещенное огнем камина. В состоянии покоя оно теряло свою холодную маску и становилось почти уязвимым. Почти человеческим.

Я протянула руку и провела пальцами по его щеке. Он вздрогнул во сне и прижался к моему прикосновению.

Он был прав. Мы были двумя сторонами одной монеты. И теперь мы бросали эту монету в бездну, не зная, что ждет нас на дне. Но это уже не имело значения. Потому что теперь мы падали вместе.