Глава 8

Глеб

Телефон зазвонил в девять утра. Громов никогда не беспокоил меня в это время без веской причины. Это означало, что случилось что-то, чего я не смогу контролировать. Я сидел за столом с третьей чашкой кофе — Лена почти научилась готовить его так, как я люблю, но всё равно не дотягивала до того вкуса, что остался у меня в памяти с тех пор, когда Эмма приносила мне эспрессо в хрупкой фарфоровой чашке и молча ставила на край стола, касаясь моей руки подушечками пальцев. Я прогонял это воспоминание, как занозу, но оно всякий раз возвращалось — острое, горячее.

— Слушаю, — сказал я в трубку.

— Корсаков, это важно, — детектив говорил сухо, почти по слогам, словно зачитывал обвинительный акт. — Эмма Ветрова вышла замуж.

Я замер. Чашка зависла в воздухе на полпути к губам — и встала, будто вкопанная. Секунда, другая. Потом я медленно, очень осторожно поставил её на стол, стараясь унять дрожь в пальцах.

— За Воронова, — Громов сделал паузу, видимо, проверяя мою реакцию, но я молчал. — Два дня назад. ЗАГС на Фурштатской. Брак оформлен официально, с соблюдением всех процедур. Я проверил — это не шутка.

В трубке что-то затрещало. Я не проронил ни слова.

— Корсаков? — осторожно позвал Громов, когда молчание затянулось.

— Спасибо, — выдохнул я чужим, бесцветным голосом и нажал отбой.

Я сидел неподвижно. Внутри меня медленно разрасталось что-то холодное — не гнев, не обида, а какая-то ледяная тяжесть, которая спускалась от груди в живот, вымораживая все чувства по пути. Замужем. Два дня назад. Уже два дня я жил в неведении, пока она, наверное, улыбалась фотографу в ЗАГСе, поправляла фату, целовала его — а я сидел здесь, пил кофе и вел переговоры, даже не подозревая, что мой мир рухнул под звуки марша Мендельсона.

Медленно я поднял телефон — смартфон в противоударном корпусе, с сапфировым стеклом, стоивший как хороший подержанный автомобиль. Посмотрел на него. Потом с размаху швырнул в стену.

Звон разбитого стекла отдался эхом. Экран разлетелся на сотню мелких осколков, и я, не останавливаясь, ударом снёс кружку с кофе со стола — она врезалась в стену, оставив длинный коричневый потёк, похожий на слёзы. Я схватил кожаное кресло — тяжёлое, массивное, моё — развернулся всем корпусом и швырнул его в окно. Стекло выдержало, но пошло густой паутиной трещин, которые закрыли вид на Неву, на город, на всё, что было моим. Или не было.

Я стоял посреди разгромленного кабинета, ловя воздух ртом. Лёгкие жгло. В висках стучало: «Она замужем. Она его жена».

Охрана ворвалась через несколько секунд — я услышал топот и испуганные голоса за дверью, потом грохот — кто-то пытался выломать замок.

— Не входить! — заорал я так, что голос сорвался. — Всем отойти! Живо!

Стук затих. Я остался один на осколках собственной ярости. Медленно сполз по стене вниз, не чувствуя, как пластик и стекло впиваются в ладони через дорогую ткань брюк. Сел на корточки. Потом опустился на колени, потом — на пол, прямо лицом к стене, на которой ещё не высохли следы моего кофе.

И засмеялся. Это был не смех — низкий, на грани истерики хрип. Я давился им, как воздухом, которого не хватало. Я смеялся до слёз, а по щекам текло горячее, и я не знал, слёзы это или просто спазм. Я смеялся, потому что вдруг понял: она ждала. Она ждала, когда я созрею. Семь лет — две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней — она ждала, а я делал вид, что не замечаю. Я думал, что у меня есть вечность. А у неё был просто лимит терпения, который иссяк.

Он сделал ей предложение через две недели после того, как она ушла от меня.

Я не сделал его ни через год, ни через три, ни через семь.

Я поднял голову, посмотрел на треснутое окно. За ним — серое небо, мокрые крыши, и где-то там, в этом городе, она спит в его доме, в его рубашке, с его кольцом на пальце. И кто-то называет её «миссис Воронова».

Я закрыл глаза. В темноте передо мной стояла она — с тем самым взглядом, который я видел сотни раз и никогда не умел прочитать. С надеждой, которую я погасил. С любовью, которую я считал своей собственностью.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Они больше не сжимались в кулаки. Они просто лежали на коленях, разбитые и пустые.

Эмма

Мой новый кабинет выходил окнами на Исаакиевский собор — золотой купол парил в сером небе, как огромная, тяжелая луна, застрявшая между тучами. Внизу блестела мокрая набережная, чайки дрались из-за крошки, ветер гнал рябь по каналу. Я смотрела на это и не могла поверить, что это всё — моё. Не в смысле собственности, а в смысле права. Я имею право стоять у этого окна, смотреть на этот купол, дышать этим воздухом, не оглядываясь.

У Глеба окна выходили на Неву, но шторы он никогда не раздвигал — кабинет вечно тонул в сумраке, и лица людей казались бледными, размытыми, как старые фотографии, выцветшие на солнце. Когда я заходила к нему с бумагами, мне всегда казалось, что я вхожу в подводную лодку: герметично, тихо, смертельно серьёзно.

Арсений, едва я ступила на порог этого кабинета, сказал:

«Убери отсюда всю эту тяжесть. Пусть будет свет. Ты и так слишком долго сидела в темноте».

И на следующее утро тут уже стоял фикус в кадке — не пластиковый, а настоящий, с широкими глянцевыми листьями, секретарша поливала его раз в два дня и разговаривала с ним, как с котёнком. На столе появился стеклянный стакан для ручек, белая ваза с пионами, которые меняли каждые три дня, и ноутбук — лёгкий, серебристый, ничем не заклеенный. Никаких стикеров, никаких желтых пометок «срочно», никаких папок с пугающими названиями «Итоговый доклад к 8:00».

Я начала заново.

Первая неделя пролетела как в тумане — я впитывала структуру «Воронов Корпорэйшн», разбиралась в логистических цепочках, изучала госконтракты, которые вела компания. Это была знакомая работа, но ритм здесь был другим — не рваным, не судорожным, не на износ. Здесь никто не кричал. Здесь совещания начинались ровно в назначенное время, а не на двадцать минут позже, когда Глеб наконец соизволял поднять голову от бумаг. И, что самое поразительное, совещания заканчивались без хлопанья дверьми и без того, чтобы кто-то из участников вылетал с красным лицом, сжимая в руках уничтожающий приказ.

Арсений здоровался с каждым сотрудником по имени. Он помнил, что у бухгалтера Марины сын сдаёт экзамены, а у юриста Саши — день рождения в следующую пятницу. Он не выпытывал это специально, не заносил в блокнот с пометкой «полезно знать», а просто запоминал, потому что ему было не всё равно. В первое время я ждала подвоха. Я ловила себя на мысли:

«Сейчас он сорвётся. Сейчас он покажет настоящее лицо. Никто не может быть таким добрым без причины».

Но проходили дни, а он не срывался. Он стучался в дверь, прежде чем войти. Он спрашивал:

«Ты не против, если мы обсудим это сейчас?» — хотя мог просто вызвать меня по внутренней связи. И он ждал ответа.

В четверг Арсений заглянул ко мне под вечер — уже горели уличные фонари, и купол собора за окном казался тёмно-золотым, почти чёрным.

— Эмма, сегодня без переговоров, — сказал он, опираясь плечом о дверной косяк. — Просто ужин. Я знаю одно место — там подают ризотто с белыми грибами, после которого ты простишь своему бывшему все его недостатки. Почти все.

Я улыбнулась — осторожно, уголками губ, как человек, который давно не улыбался всерьёз и боится, что разучился.

— Звучит как обещание.

— Это обещание, — он кивнул. — Жду тебя внизу через полчаса. Не спеши.

Через полчаса мы сидели в маленьком итальянском ресторане на канале Грибоедова — зал был тесным, со сводчатыми потолками, тёплым жёлтым светом и окнами, выходящими прямо на воду. Официант встретил Арсения как старого друга — пожал руку, хлопнул по плечу и сразу поставил на стол бутылку того самого белого вина, даже не спросив.

— Ты напряжена, — сказал Арсений, когда мы остались одни. — Я вижу, как ты сжимаешь пальцы под столом. До сих пор ждёшь, что кто-то войдёт и начнёт кричать?

Я опустила глаза. Он был слишком проницателен — это пугало, но в то же время успокаивало.

— Привычка, — тихо ответила я. — Знаешь, как говорят: собака, которую били, всегда вздрагивает от резкого движения.

Он не стал расспрашивать, кто именно «бил». Просто поднял бокал.

— За новую жизнь. И за привычку быть счастливой. Это тоже привычка — её можно выработать.

Мы чокнулись. Вино было прохладным, с лёгкой кислинкой, и я сделала глоток, чувствуя, как расслабляются мышцы шеи и плеч, которые я носила напряжёнными, кажется, все последние семь лет.

Он рассказывал о бизнесе — легко, с юмором, без этой тягучей серьёзности, от которой у меня сводило скулы на совещаниях у Глеба. Я узнала, что его китайские партнёры однажды подарили ему живого карпа в прозрачном пакете, и он три дня таскал рыбу по офису, пока не нашёл ей место в пруду на территории загородного дома. Я смеялась — сначала сдержанно, потом уже в голос, прикрывая рот ладонью, как человек, который боится, что его засмеют.

Когда ужин подошёл к концу, Арсений вызвал такси, сам открыл мне дверь и поехал со мной — не напрашиваясь, не намекая, просто сел рядом и молча смотрел на огни ночного города. У подъезда моей съёмной студии — крошечной, но моей, снятой на мои первые же заработанные деньги, — он взял меня за руку. Легко, кончиками пальцев, так, что я могла бы отдёрнуть руку, если бы захотела.

— Эмма, я хочу тебе кое-что предложить.

Я напряглась. Внутри меня привычно захлопнулась какая-то дверца.

«Вот оно», — подумалось. — «Сейчас начнутся условия, обязательства, требования».

Я приготовилась услышать: «Переезжай ко мне» или «Давай попробуем». Или, что было бы хуже всего, — «Я хочу большего».

Но он заметил мой испуг. Отпустил руку. Отступил на полшага — ровно настолько, чтобы я чувствовала себя свободной.

— Не здесь. Завтра в офисе. И это не то, что ты думаешь, — он улыбнулся — не той дежурной улыбкой, которой мужчины пытаются маскировать неуверенность, а спокойной, открытой. — Просто подумай до завтра.

Он развернулся и ушёл к такси, не оглядываясь. Я стояла на крыльце, смотрела, как его фигура исчезает за дверью машины, и чувствовала странное облегчение. Он не требовал ответа сейчас. Он вообще ничего не требовал. Это было так непохоже на то, к чему я привыкла, что я боялась себе в это поверить.

На следующий день он пришёл ко мне в кабинет с двумя стаканчиками кофе, плотно закрыл дверь и сел напротив.

— Я буду прям, — сказал он без предисловий. — Мне нужна жена.

Я поперхнулась кофе. Закашляла, пряча глаза за стаканчиком, пытаясь скрыть, как сильно меня задели его слова.

— В фиктивном смысле, — добавил он быстро, увидев мою реакцию. — Госконтракт на поставку оборудования. Тендер закрытый. Одним из критериев отбора там стоит безупречная репутация, включая так называемый «семейный фактор». Совет директоров, в котором присутствует семейная пара, — это плюс сорок баллов к рейтингу благонадёжности. У меня нет семьи. Точнее, не было — до тебя.

Он говорил спокойно, уверенно, словно объяснял схему сделки. Я молчала, слушая, как стучит моё сердце.

— Я в курсе твоих отношений с Корсаковым, — продолжил он. — Не в деталях, и не спрашивал. Но я вижу достаточно. Понимаю, что он тебя не оценил. И знаю, что ты ушла не из-за денег — у тебя их и так хватало. Ты ушла, потому что он не сделал тебе предложение. А ты ждала.

У меня пересохло в горле. Я смотрела на него, на его невозмутимое лицо, и не могла понять, как он это делает — говорит о таких вещах без осуждения, без жалости, просто как о факте.

— Я делаю тебе предложение сейчас, — он полез во внутренний карман пиджака и достал бархатную коробочку. Щёлкнул крышкой. Внутри лежало кольцо — тонкое, платиновое, с маленьким бриллиантом, который не кричал о своей цене, а просто тихо сиял. — Никаких обязательств по постели, — сказал он твёрдо. — Никакого давления. Брачный договор ровно на два года. Ты получаешь защиту, статус, мою фамилию — если решишь взять, — и легальный способ поставить Корсакова на место раз и навсегда. Я получаю контракт и красивую, умную женщину рядом на всех официальных приёмах.

Я смотрела на кольцо. Бриллиант ловил свет из окна и отбрасывал крошечную радугу на белую стену, рядом с фикусом.

— Арсений…

— Подожди, — он поднял ладонь. — Я не жду ответа прямо сейчас. И я не покупаю тебя, Эмма. — Его голос стал мягче, почти тёплым. — Я просто предлагаю тебе руку. Не в спальне — в жизни. Ты имеешь право на нормальную жизнь. На работу, где тебя уважают. На дом, где тебе не придётся прятаться от чужого настроения. На мужчину, который не будет стесняться держать тебя за руку при людях. Который не будет говорить: «Ты просто мой ассистент».

Я вспомнила. Вспомнила его слова, которые резали острее ножа.

«Ты мой ассистент, а не невеста».

Вспомнила, как он смотрел сквозь меня на корпоративах. Как оставлял отдельный счёт за ужином, хотя пригласил сам. Как я стояла перед ним, а он рвал заявление на отпуск и швырял мне в лицо клочки. Как я оставила ключи с якорем на столе — и ушла.

— Ты знаешь, что он со мной сделал? — спросила я чужим голосом.

— Догадываюсь, — кивнул Арсений. — Достаточно, чтобы понять: ты ушла не просто так.

— Я спала с ним семь лет, — я смотрела ему в глаза, почти вызывающе, ожидая хоть тени осуждения. — Я любила его. И он… он просто пользовался.

— Я знаю, — спокойно ответил Арсений. — И мне не всё равно, что ты через это прошла. Мне не всё равно, что ты до сих пор вздрагиваешь, когда кто-то повышает голос. И мне не всё равно, что ты носишь тональный крем на запястье — я заметил, — потому что он однажды сжал его так сильно, что остался синяк.

Я опустила глаза. Под столом я бессознательно тёрла левое запястье — привычка, от которой я никак не могла избавиться. Синяк почти прошёл, но я всё равно маскировала его каждый день. Как маскировала всё остальное.

— Я не тороплю, — Арсений встал, оставил коробочку с кольцом на моём столе. — Думай сколько нужно. Но знай: это предложение остаётся в силе. Когда решишь — просто скажи.

Он вышел. Я осталась одна. В кабинете пахло фикусом и пионами, и я смотрела на этот маленький бархатный квадрат, лежащий на стеклянной подставке для ручек, и не могла отвести взгляд.

Я думала три дня.

Три дня я ходила по съёмной студии на Петроградской, пила растворимый кофе из единственной чашки и смотрела в потолок. За окном шёл дождь — то усиливался, то затихал. Я прокручивала в голове одни и те же воспоминания, как заезженную пластинку.

Глеб. Его руки на моей талии. Его голос, когда он шептал что-то ночью и я думала, что это наш секрет. Те редкие моменты, когда он позволял себе быть нежным — я собирала их, как драгоценности, перебирала в памяти, согревалась ими в те дни, когда он был особенно холоден. Я помнила, как однажды он прижал меня к стене в коридоре офиса и поцеловал — жадно, собственнически, так, что у меня подкосились ноги. Я думала:

«Вот оно. Вот сейчас он скажет, что любит».

Но он просто поправил галстук и ушёл на совещание.

И рядом — Арсений. Мужчина, который стучится, прежде чем войти. Который заметил мой шрам на руке — не родинку, не деталь одежды, а то, что я прячу. Который не просит ничего взамен. Который готов ждать.

На четвёртый день я пришла к нему в кабинет. В руках я держала бархатную коробочку — она уже нагрелась от моего тепла, и я всё это время сжимала её в ладони, как талисман.

— Я согласна, — сказала я, положив коробочку на его стол. — Брачный договор на два года. Никаких обязательств по постели.

Он кивнул — без улыбки, без торжества. Просто принял мой ответ, как факт.

— И ещё, — добавила я, чувствуя, как отчаянно колотится сердце. — Ужины при свечах. Театры. Прогулки по набережной. Это всё — часть контракта или просто…

Я замолчала, не зная, как закончить.

— Или, — закончил он за меня. — Это просто потому, что ты мне нравишься. Но я подожду, Эмма. Столько, сколько тебе понадобится.

Я надела кольцо. Платина холодила кожу — ровно одну секунду, а потом нагрелась, став почти незаметной. Вес был лёгкий, приятный. Совсем не похожий на тяжёлую связку ключей с брелоком-якорем, которую я носила в сумке шесть лет. Эти ключи так и не открыли дверь, за которой меня ждали.