Глава 14

Глава 14

Майя

Мы вышли из студсовета в белый от зноя двор, и только там я поняла, что всё это время не дышала. Воздух пах пылью и нагретой хвоей. Даэмон прикрыл за нами дверь, и звук щелчка отдался в спине холодком.

— Лера, — произнесла я, и имя встало поперёк горла.

— Да, — отозвался он. — Пока всё указывает на неё.

Я мотнула головой и зашагала через газон, не разбирая дороги. Трава под ногами была сухой, колючей, и я чувствовала, как она хрустит, словно подтверждая: всё, что ты знала, — рассыпается.

— Мы с ней с первого класса, — сказала я, и голос мой звучал глухо, как из-под воды. — Как сёстры. В первый день школы она подошла ко мне на линейке и протянула свой завтрак. «Будешь моей подругой?» Я тогда подумала: странная. А через неделю уже ждала её у калитки, и если она опаздывала, я выходила на улицу и стояла там, пока не увижу её фигуру.

Даэмон молчал и шёл рядом. Я чувствовала его взгляд боковым зрением, но не оборачивалась.

— А в седьмом я поскользнулась на лестнице. Полетела вниз головой. И она поймала меня за капюшон, одной рукой. Двенадцать лет, весила килограммов сорок. А удержала, — я сглотнула, и в горле стало сухо. — Я потом ещё неделю смотрела на свои руки и думала: как? Как можно удержать человека одной рукой, если ты сам весишь меньше, чем он?

— И ты не спросила себя, как? — негромко произнёс он.

Я остановилась.

— Перестань.

— Что?

— Ты сейчас скажешь, что нормальные подруги так не делают, — я впервые подняла на него глаза. — А я не хочу. Понимаешь? Не хочу собирать её по кусочкам, как улику. Она не улика. Она — Лера. Она единственный человек, который знал меня до того, как я стала той Майей, которую видишь ты. Она помнит, как я плакала, когда умерла бабушка. Как я боялась выступать на сцене. Как я прятала от родителей дневник с двойками. Она — это я, только в другом теле.

Он посмотрел на меня долго, без привычной насмешки.

— Хорошо. Не собирай. Но и глаза не закрывай.

Я кивнула, но кивок вышел каким-то не своим, как будто голова двигалась отдельно от меня. Мы снова пошли. Теперь я смотрела под ноги, и в голове, как заевшая пластинка, крутилось одно и то же: она спасала меня. Она была рядом всегда, сколько я себя помню. Слишком рядом. Слишком всегда.

И тут предала.

Мимо проехал велосипедист, подняв с асфальта белую пыль. Где-то у столовой гремели подносами. Я машинально обошла трещину в плитке, как обходила её все эти годы, — и вдруг поймала себя на том, что помню эту трещину наизусть, как помню Лерины родинки на шее.

— О чём думаешь? — спросил Даэмон.

— О том, что предательство с её стороны выглядело странно, — сказала я.

Он хмыкнул.

Мы свернули к старой липовой аллее, где тень лежала на дороге густо, как разлитая смола. Там Даэмон тихо заговорил, склонившись ко мне.

— Оставаться в общежитии нельзя. Ищейки знают, где мы.

— Значит, в Предел.

— Лучше — ад.

Я споткнулась. Он придержал меня за локоть, но я вырвала руку.

— Что?

— В аду есть Цитадель. Ею правит Князь Велиал. Первое прибежище тех, кто пал во второй раз. Ищейки туда не сунутся. По крайней мере, сразу.

— Ты предлагаешь спрятаться в аду, — произнесла я медленно, не веря услышанному.

— Да.

— А дальше? Сидеть в Цитадели и ждать?

— Дальше — Азазель, — он смотрел прямо перед собой, его глаза были ярко синими. — Мой давний знакомый падший. Единственный, кому я мог бы доверить такое.

— Ты же сам говорил, что не доверяешь падшим. Что они хуже демонов.

— Говорил, — он коротко усмехнулся. — Значит, придётся рискнуть. Других, кто способен поговорить с Арбитром Гавриилом, у меня нет.

— С Гавриилом? — я даже остановилась. — Тем самым, которому я врала про твои отработанные часы?

— Да. Азазель спросит его о хранилище душ. И о том, могут ли смертные носить в себе ангельскую силу. Гавриил — хранитель закона, он отвечает, если спросить правильно. А спрашивать от имени другого падшего безопаснее, чем идти самому. Меня он пустит под суд раньше, чем я открою рот. Сразу догадается во что я вляпался.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается. Ещё недавно мир был понятным: Лера, Таисия, Алекс. Теперь он расползался в стороны, как рваная карта, и на ней появлялись места, в которые я не хотела смотреть.

— Это может быть опасно, — вырвалось у меня. — Хранилище, сила. Ты уверен, что стоит влезать в дела ангелов?

— Майя, твоя душа не на месте, — он наконец повернулся ко мне. — Поэтому Печать и не рвётся. Одна сторона пустая. Вернём душу — и вопрос можно будет решить.

— А что, если всё опять пойдёт не по плану? — я сжала кулаки, и ногти впились в ладони. Мне честно не хотелось думать о том, что нашей связи может не стать. — Что, если Азазель откажет? Что, если Гавриил не ответит? Что, если мы всё это сделаем, и всё равно останемся связаны? Что тогда?

Я не хотела это говорить. Но слова вырвались, и теперь я стояла перед ним, дрожащая, с горящими глазами, и мне было всё равно, как я выгляжу.

Он помолчал. Долго. Так долго, что я успела услышать, как бьётся моё сердце.

— Мы должны попробовать. Скоро Печать сработает в полную силу. И это будет уже не временная связь.

— Ты хочешь сказать, мы можем намертво прирасти друг к другу? — я произнесла это почти шёпотом. — Навсегда? Без права выхода?

— Я хочу сказать, что нам надо узнать, кем мы стали друг другу, прежде чем это решит за нас кто-то другой, — он шагнул ближе, и между нами осталось меньше ладони. — Поэтому Цитадель. Поэтому Азазель. Поэтому я не хочу, чтобы ты шла к Лере. Каждый час на поверхности — шаг в опасность.

Мне стало холодно. По-настоящему, до мурашек, хотя над городом висело июньское марево. Колени вдруг сделались ватными, и я поняла, что не слышу собственного дыхания — только кровь, гулко бившую в ушах. Я смотрела на него, и в голове крутилось одно: он сказал, что мы можем стать одним целым.

— Я не пойду в ад, — сказала я тихо, но твёрдо. — Не сейчас.

— Майя…

— Не сейчас! — повторила я громче. — Я не хочу прятаться, пока моя лучшая подруга, возможно, продала меня с потрохами и вляпалась в неприятности. Я хочу знать, что происходит. Хотя бы зачем Лера это сделала. Как ты не понимаешь, это она всё подстроила. И возможно про Печать она тоже что-то знает.

Я развернулась и пошла вперёд, не глядя, куда ступаю. Злость и страх путались во мне, как две нити, и я не могла разделить их, не могла понять, на кого злюсь больше — на него, на Леру или на себя, такую слепую.

— Майя, стой! — крикнул Даэмон.

Я не остановилась.

А потом мир взорвался визгом тормозов.

Чёрный бок машины вырос из слепящего солнца, как стена. Я не успела даже вскрикнуть. Даэмон дёрнул меня на тротуар — резко, без церемоний, — и я влетела спиной в его грудь. В ушах ещё стоял шум, а колени уже подкашивались.

Машина замерла в метре от нас.

Из-за руля выскочил мой отец. Он не побежал, не закричал — вышел быстро, как выходят из машины, когда ноги сами несут, а голова ещё не поняла. Подошёл, взял меня за плечи, отвёл с проезжей части на газон. Руки у него дрожали. Он так и держал их на моих плечах, будто боялся, что я снова исчезну.

— Ты что, не видела, что вышла на дорогу?

— Нет. Прости.

Он выдохнул — длинно, со свистом, — и только теперь посмотрел на Даэмона. Тот стоял в шаге от нас и смотрел на отца спокойно, без вызова.

— Она с тобой разговаривала? — спросил отец, не сводя с него глаз.

— Со мной, — ответил Даэмон. — Я не удержал её вовремя. Больше не повторится.

Отец оглядел его с головы до ног — медленно, как оценивают не человека, а обстоятельство.

— Ты вообще кто?

— Даэмон.

— Я не имя спросил. Кто ты моей дочери?

— Папа, — я шагнула вперёд, встала между ними. — Он мой друг. Не начинай.

Отец помолчал. Потом сунул руки в карманы, и я увидела, как он сжимает их там в кулаки — чтобы не было видно, что пальцы всё ещё дрожат.

— Ладно, — сказал он. — Друг так друг.

Он повернулся ко мне, и голос его стал тем самым, деловым, каким он говорил по телефону с работы, когда всё шло не так.

— Я приехал за тобой. Ты же закончила? Договаривались месяц назад: я приезжаю, собираем вещи. Но теперь мы ещё едем к матери в больницу. Или ты забыла?

Я не забыла. Просто в последние дни из головы вымыло всё, что не касалось Ищеек, Печати и Леры. Я стояла перед отцом — живая, тёплая, невредимая — и не знала, как сказать ему, что его дочь больше не собирает вещи в старый чемодан, а выбирает между Пределом и адом.

— Я не могу уехать сейчас, — сказала я.

— Почему?

— Мама, — я уцепилась за первое, что было правдой. — Ей хуже. Я вчера была у неё. Поезжай к ней, пап. А я соберусь и наберу тебя. Позже.

Он нахмурился.

— Что значит «позже»? Я из другого города ехал не за тем, чтобы уехать без тебя.

— Поезжай к маме, — я заставила себя посмотреть ему в глаза. — Ей сейчас нужнее.

— Маме нужнее ты, Майя, — он не двинулся с места. — Давай так: я подожду. Скажи, во сколько подъехать, — и я подъеду.

Я молчала. Секунды тянулись, как резина. Я не могла сказать «через час», потому что через час меня уже могло не быть в этом городе, и в этом мире если честно. И не могла сказать «не приезжай», потому что это вызовет море подозрений.

— У неё остался незакрытый долг, — вдруг произнёс Даэмон. — По учёбе. Я ей помогаю. Это займёт время. Потом я лично довезу её до больницы. Оттуда наберём.

Отец перевёл на него тяжёлый взгляд.

— Ты довезёшь.

— Да.

— На чём? Машины у тебя я не видел.

Даэмон не ответил. И я поняла, что ещё одна такая пауза — и отец начнёт задавать вопросы, на которые у нас нет ответов.

— Пап, — я взяла его за руку, и он вздрогнул, будто очнулся. — Дай мне несколько дней. Пожалуйста. Я наберу, как только освобожусь. Клянусь.

Он смотрел на меня долго — так, что я почувствовала себя маленькой девочкой, которую ловят на вранье, но не хотят уличать, потому что любят.

— Ты что-то недоговариваешь, — сказал он тихо.

— Пап…

— Ладно, — он вытащил из кармана сложенные купюры и сунул мне в ладонь. — На такси. И на всякий случай.

— Не надо, у меня есть.

— Майя, — он накрыл мою ладонь своей, и я почувствовала, какая она горячая после руля. — Ты бледная, злая и смотришь на меня так, будто я застал тебя на месте преступления. Возьми. Мне будет спокойнее.

Я сжала купюры. Они были тёплыми, и от этого тепла стало ещё хуже. Потому что это было единственное, что отец мог мне дать — деньги, которые он думал, я потрачу на развлечения с парнем, а я собиралась потратить их на побег.

— Спасибо.

Он ещё раз глянул на Даэмона и пошёл к машине. У дверцы обернулся.

— Я жду звонка, — сказал он. — И позвони матери. Она места себе не находит.

— Позвоню.

Он сел за руль и уехал. Я смотрела, как машина тает в мареве, и чувствовала, как в груди разливается горячая, колючая вина. Он поверил мне. А я не сказала ему ни слова правды. Я стояла на газоне, сжимая в руке его деньги, и думала о том, что он приехал за мной из другого города, что он бросил все свои дела, чтобы увезти меня домой, а я стояла перед ним и врала.

— Он хороший человек, — тихо произнёс Даэмон.

— Да.

— И он знает, что ты врёшь.

Я резко обернулась.

— Что?

— Не про всё. Но он понял, что «долг по учёбе» — это не вся правда, — Даэмон смотрел туда, куда уехала машина. — Такие вещи отцы чувствуют. Я бы тоже почувствовал.

Я ничего не ответила. Потому что он был прав. И оттого было ещё гаже.

До общежития мы дошли дворами, мимо пустой спортивной площадки и засохших клумб. Кто-то, видимо, срезал здесь всё цветное, что осталось от весны, — теперь только серая пыль, жесткая трава да облупившаяся краска на турниках. Даэмон остался в тени старого клёна у чёрного хода, врос в неё так естественно, будто был её частью, а я поднялась на вахту.

Комендантша встретила меня с тем же журналом и тем же взглядом поверх очков. Она, казалось, всегда сидела вот так — неподвижно, как будто само время обходило её стороной, — и от этого все её слова звучали особенно веско.

— За комнату, — сказала я и положила деньги на стойку.

Она пересчитала, шевеля губами, потом сгребла купюры в ящик.

— Значит, по бумагам ты съехала вчера, — произнесла она, понизив голос. — Комната девяносто девять пустовала. Ключа я не видела.

— И меня тоже не видели.

Она подняла глаза, и я поймала в них то, чего не ждала: тревогу, сдержанную, почти материнскую. Складки у её губ осели глубже.

— Ты бы поаккуратнее, Майя, — сказала она. — Люди разные ходят. И дружок твой подозрительный очень.

— Какие люди?

Она отвела взгляд, посмотрела куда-то в сторону чёрного хода — туда, где стоял Даэмон, — и поджала губы. Я узнала это выражение.

— Да всякие, — она уткнулась в журнал. — Иди. И не маячьте у меня под окнами.

Я вышла, и тревога комендантши осталась со мной, как холодная монетка под языком. Она что-то знала. И всё же она взяла деньги и закрыла глаза. Зачем? Из жалости? Или потому, что кто-то уже приходил и спрашивал обо мне?

Эта мысль застряла у меня где-то между рёбер и не отпускала, когда я спускалась к выходу.

У входа мне встретился Алекс.

Он стоял, прислонившись к перилам, и крутил на пальце связку ключей. Увидев меня, выпрямился, и на его лице мелькнула та самая улыбка, от которой когда-то у меня сладко ныло под рёбрами. Теперь она не вызвала ничего хорошего. Вообще ничего. Я смотрела на него и пыталась найти в себе хоть что-то — тепло, обиду, осколок той девочки, которая год назад тайком вздыхала по нему на лекциях, — и не находила. Только пустоту, ровную, как асфальт после дождя.

— Майя. А я уж думал, не застану.

— Чего тебе?

— Комнату оплатил. Последний хвост перед отъездом, — он повёл плечом. — Уезжаю завтра. Не хотел прощаться вот так.

— Прощайся.

Он шагнул ближе, и я невольно отступила на полшага. Это было механическое движение — тело само знало, где проходит граница, — но он его заметил. И что-то в его лице на миг стало другим.

— Я знаю, что натворил. С Таисией, с этой дурацкой вечеринкой. Вёл себя как дурак. Прости.

Я хотела сказать ему что-то доброе, человеческое, как делала раньше, когда он разбивал мою чашку или забывал про планы — «да ничего, бывает», — но слова не шли.

— Я не злюсь, Алекс. Всё в прошлом.

— Нет, не всё, — он поймал мою руку. Пальцы у него были сухие, тёплые, и от этого прикосновения у меня внутри что-то сжалось. — Ты мне не безразлична. Я всё это время думал о тебе. Дай мне шанс…

— Отпусти!

— Один шанс, Майя. Просто выслушай меня. Я всё объясню…

Он подался вперёд, целясь губами в мои губы, и в эту секунду меня захлестнуло не страхом, а брезгливой ясностью: он не слышит. Никогда не слышал. Не слышал меня ни тогда, когда я ждала его в раздевалке, ни теперь, когда я сказала ему «отпусти». Для него это было не слово — просто часть разговора, который он вёл сам с собой.

Внезапно Алекс отлетел назад.

Даэмон вырос между нами, как тень, сорвавшаяся со стены. Перехватил его за грудки, оторвал от меня и прижал к перилам. Не ударил — просто держал, и в этом было больше силы, чем в любом ударе. Я видела, как побелели его костяшки, и как Алекс дёрнулся, тщетно пытаясь высвободиться.

— Она сказала «отпусти», — произнёс он сквозь зубы.

— Ты кто такой?! Чтобы так… — Алекс снова рванулся, но Даэмон даже не шелохнулся.

— Тот, кто не даст тебе к ней прикасаться.

Алекс замахнулся. Даэмон поймал его кулак, вывернул запястье — скупо, точно, без ярости. Алекс скривился и зашипел.

— Тихо, — сказал Даэмон. — Не позорься.

Он отпустил. Алекс отскочил, баюкая руку, и зло уставился на нас. В его глазах горела обида за унижение.

— Ну и катись ты, — выплюнул он мне. — Со своим… кем бы он ни был.

— Прощай, Алекс, — сказала я ровно.

Он развернулся и зашагал прочь, пиная камешек. Я безразлично посмотрела ему вслед.

— Спасибо, — сказала я Даэмону, не оборачиваясь.

— Он тебя трогал?

— Немного. Мне правда было неприятно, — я повернулась. — Я не думала, что он полезет… с поцелуями. Он был другим, раньше. Я думала, он сможет услышать меня.

Даэмон стоял, сунув руки в карманы плаща, и смотрел туда, куда ушёл Алекс. На лице его царил мрак.

— Он не услышал, даже если бы ты кричала, — сказал он наконец. — Такой, как он, слышит только себя.

Даэмон выдержал паузу. Я видела, как он подбирает слова.

— А ты другая. Ты… Ты хорошая, Майя. Ты достойна большего.

Я хотела возразить, что не такая я уж и хорошая, но не успела, Даэмон схватил меня за руку.

— На нас смотрели, — прошептал он.

— Что? Кто? Комендантша?

— И не только, — он кивнул на окна. — Второй этаж, крайнее. Занавеска дёрнулась.

Я посмотрела. Занавеска качнулась, хотя ветра не было. Чей-то силуэт дрогнул в глубине комнаты.

— Это плохо, — заключила я.

— Да. Но уже неважно, — он перевёл взгляд на меня. — Идём. Надо решить, что будем делать.

Мы отошли в тень старой липы, к скамейке. Даэмон опустился на неё, вытянул ногу и потёр переносицу. Я села рядом, но не вплотную. В воздухе между нами висело то, о чём мы не договаривали.

— Для начала нужно поговорить с Лерой, — настояла я. — Если она сделала то, о чём я думаю, то ответы есть только у неё. А потом мы уже можем начинать поиски моей души.

Даэмон долго молчал. Я уже открыла рот, чтобы повторить, но он перебил меня — не грубо, а тем же тихим, размеренным голосом, каким он всегда говорил, когда принимал решение.

— Это лежало на полу в комнате девяносто девять, — сказал он. — До призыва. До меня. Я нашёл его под кроватью сегодня ночью.

Он сунул руку за пазуху и вытащил что-то тонкое, полупрозрачное. Перо. Серебристо-белое, с лёгким свечением по краю.

Я посмотрела на него, и у меня пересохло во рту.

— Чьё оно?

— Хранителя, — он повертел его в пальцах, и перо поймало свет, вспыхнуло изнутри. — У меня чёрные. У Ищеек — стальной оттенок. А это перо ангела-хранителя.

— Леры, — выдохнула я.

— Похоже на то, — он сжал перо в кулаке. — Поэтому я не буду прятать крылья. Пусть она видит, кто я. И пусть поймёт, что я знаю, кто она.

Я перевела взгляд на окна библиотеки напротив. Свет в них ещё не зажигали, и они смотрели на нас чёрными, слепыми глазницами.

— Сегодня, — сказала я. — Она всегда засиживается там допоздна. Поймаем её одну.

Даэмон кивнул.