Глава 10

XXI век, 25 октября 2018 года

Москва, ул. Смоленская

Ужин протекал легко. Вино, еда, свет за окном и приглушенный шум других столиков — всё складывалось в вечер, который не хотелось торопить. Они говорили без пауз, без наигранных фраз, словно знакомы давно, просто раньше не доходили до подробностей.

Илья, кажется, решил компенсировать всё недосказанное за прошлую встречу — расспрашивал Милу о любимых сериалах, заставлял давать оценку каждому, спорил, хмурился, смеялся. Ему явно нравилось, как она анализировала, как выстраивала аргументы, иронизировала, вспоминая героев и сцены. Он слушал внимательно, местами с почти детским азартом.

Мила, в свою очередь, умела задавать простые, но точные вопросы. Узнала, что в детстве Илья обожал книги с иллюстрациями, шум старых квартир и запах новой бумаги. Что в Москву поступил не потому что «лучше», а потому что «вызов». Он говорил об этом буднично, но в голосе мелькала настоящая любовь — к истории, к идее быть частью чего-то большого. А когда она спросила, как ему удалось оставить Питер, он слегка пожал плечами. Мила заметила, что для него это все еще сложная тема.

Позже разговор плавно ушел в путешествия. Они вспоминали города, куда хотелось бы вернуться, и места, которые совсем не зашли. Смеялись, спорили, сравнивали маршруты и кафе.

— Мне очень понравилось в Титограде, — сказала Мила между делом, не задумываясь. — Хочу туда снова. Там было как-то… правильно.

Илья кивнул, улыбнулся, но на долю секунды внутри что-то щелкнуло. Титоград. Сейчас это Подгорица, а старое название исчезло с карт ещё в начале 90-х. Он не стал уточнять. Просто отложил это в уголок памяти — как странную деталь, не слишком важную, но почему-то заметную.

К десерту оба немного расслабились. Не пьяные, не уставшие, просто умиротворенные.

Когда Илья, с довольным видом, попросил счет, официант подошел с уже чеком и сообщил, что всё оплачено из депозита, внесенного при бронировании.

— Остаток — ваши чаевые, — коротко сказала Мила официанту, и тот с благодарностью кивнул.

Илья не сказал ничего сразу, но по его лицу Мила поняла: не понравилось. Уже на выходе, у стеклянных дверей, он тихо произнёс, стараясь не звучать обиженно, но всё же с ноткой:

— Ты знаешь, всё-таки это был мой ужин. Я тебя приглашал.

Мила немного замедлилась, кутаясь в шарф от вечернего ветра. Повернулась к нему с полуулыбкой:

— Привычка. Я часто бываю здесь по встречам. Столик всегда под меня, депозит почти всегда висит. Я не хотела задевать. Просто... иногда делаешь как обычно, не думая.

Он кивнул. Не спорил. Но понял.

— Привычка — вещь опасная, — добавила она уже тише.

Им обоим не хотелось сразу расходиться. Такси никто не вызвал. До её дома было около получаса пешком, и он предложил пройтись вместе.

Они пошли по Арбату мимо ярких огней, уличных музыкантов, витрин. Говорили о Москве, о том, как она меняется. Илья делился любимыми уголками: переулки у Патриарших, дворик у Пречистенки, балконы в старых домах с лепниной. Мила слушала и кивала. Потом, немного подумав, сказала, что её любимое место — сталинская высотка на Котельнической набережной.

— Всегда хотела там жить, — призналась она. — Там что-то есть. Сила, грация, правильная глупость архитектурного пафоса.

Он усмехнулся:

— Ты живешь в центре Москвы, у тебя пять минут до Кремля. Куда уж лучше?

— Лучше не значит «ближе».

С Арбата они свернули в один из переулков, петляющий в сторону центра. Сначала широкий, с яркими фасадами, потом уже зауженный, с припаркованными машинами, шелестом редких шагов и почти полной тишиной. Там свет фонарей падал мягче, и шаги звучали иначе, как будто город сам делал звук тише.

Они шли немного медленнее, чем раньше. Не специально — просто так получилось. Ни один из них не торопился, и оба это чувствовали. Не признавались вслух, но в какой-то момент стало понятно: сейчас никуда не хочется спешить.

Разговор был обрывочным — чуть о новых кафе, чуть о странных названиях улиц, которые не менялись со времён Екатерины, а потом внезапно о кино. Болтали, оттягивая конец вечера.

Они вышли к широкой улице. Впереди Знаменка, и дом Милы уже совсем рядом.

Остановились у подъезда, и что-то вроде паузы повисло между ними. Не неловкая, скорее та, в которой оба знают, что вечер заканчивается, но ни один не хочет быть первым, кто это признает.

— У тебя пуговица завернулась, — сказала Мила, глядя на его пальто. — Внутрь ушла.

Она аккуратно дотянулась до него, пальцы легко коснулись ткани у груди, поправляя сложившуюся петлю. Движение вышло мягким, почти хозяйским.

Он смотрел на неё спокойно, но в этом взгляде уже появилось что-то, что невозможно было не заметить.

Потом он просто наклонился и поцеловал. Без резкости, но уверенно. Его ладони легли на её талию мягко, осторожно, будто спрашивая разрешение. Мила замерла на мгновение, словно внутри неё шёл быстрый, но важный выбор. Затем шагнула навстречу, ответила, прижалась ближе, почувствовала под пальто тепло, пробивающееся сквозь ткань. Он обнимал так, будто делал это не в первый раз — спокойно, без суеты.

Поцелуй оказался долгим, почти неприлично долгим, тем, в котором теряется время. Вечерняя прохлада растворилась, остались только шаги прохожих, дыхание, тишина улицы и двое, не желающие отпускать друг друга.

Когда они наконец отстранились, Мила подняла взгляд. Щёки оставались тёплыми, губы чуть приоткрытыми, дыхание ещё не вернулось в привычный ритм. Она смотрела на него внимательно и немного растерянно, будто не верила, что действительно ответила.

Почти шёпотом:

— Поднимешься на кофе?

Он улыбнулся, не насмешливо, а мягко, с лёгким оттенком чего-то, похожего на сожаление. Но это было не сожаление, а выбор.

— В другой раз, — ответил он спокойно.

Мила кивнула, не настаивая. Она видела, как в нём борются желание и сдержанность, как он старается удержать этот момент,чтобы не разрушить то, что между ними только зародилось. В этом было больше тепла, чем в любом продолжении.

Она шагнула назад, открывая дверь. И он ещё немного постоял, словно запоминая, как она выглядит в этом вечернем свете. А потом просто развернулся и пошёл. Не оглядываясь, но медленно. Очень медленно.