Глава 14

XXI век, 1 ноября 2018 года

Навь/Москва

Когда открылись врата, Мила не упала, а вышла. Тихо и уверенно, словно точно знала путь.

Сначала был только густой полумрак, влажный воздух без запахов и тишина, плотная, как снег. Всё слышно, но ничего не звучит. Она узнала это место сразу.

Это было не само царство Нави, а лишь его преддверие. Чтобы пройти дальше, нужно пересечь реку Забвения. Но та никогда не звала Милу. Отталкивала, не пускала. Договор с богами был клеймом. Ей позволено искать, но не забывать. Смотреть, но не исчезать.

Она снова выбрала светлую Навь, ту часть, где оставались души предков и хранителей рода, тех, кто отказался от перерождения, чтобы оберегать. Тех, кто мог напомнить, кем ты был и зачем.

Солнца здесь не было. Только ровный, тусклый свет, будто от мира, уставшего гореть. Всё казалось размытым, словно за прозрачной вуалью: камни под ногами, дорога, силуэты людей. Всё было знакомо и в то же время ускользало, как воспоминание о сне из детства.

Повсюду двигались люди. Души. Женщины в платках, мужчины в шинелях, дети с куклами. Одни в старинной одежде, другие в той, что была знакома ей по детству. Никто не смотрел в глаза, никто не мешал идти.

Она прошла мимо женщины с ведром, мимо мальчика, державшего в руках деревянную лошадку, мимо старика с посеребрёнными усами, который смотрел вдаль, будто ждал.

Здесь всегда кто-то ждал.

Мила не шла к цели, просто двигалась вперёд. Искала не глазами, а внутренним знанием. Надеялась, как всегда.

Но в этот раз всё было иначе.

Из толпы вышла женщина. Стройная, с узкими чертами лица, в простом платье, с тёмными волосами, собранными под платком. Лицо на грани воспоминания. Мила узнала её ещё до того, как сердце сделало резкий скачок.

Мама.

Она не изменилась. Совсем. В её взгляде было всё: прошлое, дорога, боль и тишина.

Они стояли друг перед другом, не касаясь и не говоря. Только смотрели.

Мила успела подумать, что столько раз приходила сюда, искала, надеялась, что мать ушла, что пошла дальше, что не осталась в этих серых полях.

Она знала, что сгорел их дом. Знала, что мать бросилась в огонь, спасая то, что осталось от отца. Что не вернулась.

И всё же никогда не находила её здесь.

А теперь вот она. Рядом.

— Родная моя, — прошептала мать. — Как же мне жаль, что всё это с тобой.

Мила не нашлась, что ответить.

— Ты слишком многое держишь в себе, — тихо продолжила мать. — Ты стала крепче, чем нужно. Тяжелее, чем могла бы быть. Всё несёшь. Всё сама.

Она подошла ближе. Касание было лёгким, как ветер. И в этот момент — видения. Резкие, живые.

Пепельница, полная сигарет. Дым вьётся в потолок.

Печатная машинка. Пальцы стучат, торопливо, по клавишам.

Шоссе ночью. Она сидит рядом с водителем. Машина едет быстро, вокруг только темнота и трасса, облитая светом фар.

Военная форма. Немецкий акцент. Лязг сапог. Чёрная тень где-то рядом, неразличимая, но отчетливая.

Каменный зал. Киев. Люди кланяются. Среди них один — в чёрном, с опущенным лицом. Он склоняет голову позже всех.

Цепи. Подвал. Кто-то сидит, прижавшись к стене. Он весь в страхе. Тело затихло, чувствуя всё.

Когда всё утихло, Мила стояла с мокрыми глазами. Снова тишина. И мать уже уходила.

Перед тем как раствориться в потоке душ, обернулась.

— Помни: не только сила даёт тебе право идти. Любовь — тоже путь.

И исчезла.

Воздух ворвался резко, как будто прорвалась плотина. Мила вздохнула с хрипом, выгнувшись под покрывалом. Ткань прижалась к лицу, и в следующую секунду она сдернула ее с себя, сбрасывая сны, страх, тьму. Казалось, сама тень попятилась.

Комната встретила её мягким, сизым светом.

За окном начинался рассвет. Сначала серым, почти неощутимым — день ещё не решился вступить в свои права. Он ложился на пол, на угол шкафа, на стул, на ту самую ткань, что всё это время покрывала круг. Свечи догорели. Окна запотели.

Мила тяжело дышала. Потом села и прохрипела:

— Сколько время?

— Семь тридцать две, — отозвался слабый голос.

Она подняла глаза.

Маринка сидела на стуле, поджав под себя ноги, словно хотела спрятаться. В руках бутылка воды. Глаза испуганные, лицо бледное, как бумага.

— Ты... ты так больше не делай, — выдохнула она, глядя на Милу с отчаянием. — Я думала, ты умерла.

Мила моргнула. Горло царапало.

— Прости. — Только это и смогла.

Но Маринку было уже не остановить.

— Ты замолчала. Полностью. Сначала просто дышала... а потом — тишина. Ни звука. Ни одного движения. Я считала свечи, я пила воду, я даже себя щипала, чтобы не орать. А потом... мне казалось, ты шепчешь. Тихо-тихо. Непонятно. Я не могла разобрать, но голос твой. Или не твой. Это был полный... — она на секунду замялась, подбирая слово, и выдала с чувством: — ...ад кромешный.

Мила едва не рассмеялась, но всё же только качнула головой. С трудом поднялась на ноги, прошла через круг и раздвинула шторы.

Небо стало светлее. Ещё не день, но уже не ночь. Промозглая серость московского утра с лёгкой пеленой на стекле. Мир возвращался. Тихо, медленно, с дыханием нового ноября.

— Хочешь чаю? Или сна? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я... даже не знаю, чего хочу. — Маринка натянуто усмехнулась. — Но чай — это хотя бы не жутко.

Мила кивнула.

— Значит, чай.

Впервые за много часов в комнате снова стало по-человечески тепло. Не из-за температуры и не из-за ламп, а просто потому, что обе они всё ещё были здесь.

На кухне запахло мятой и зверобоем. Мила ставила чайник, молча и спокойно. В её движениях ощущалась собранная тишина, не усталость, а именно внутренняя пауза, будто эмоции ещё не догнали тело.

Пока заварка настаивалась, она разложила кружки, достала пачку бумаги из-под принтера и села за стол. Пальцы перебирали карандаши, линии ложились на листы быстро и точно. Что-то она срисовывала из памяти, что-то угадывала на ощупь.

— Слушай, — начала Марина, устраиваясь напротив, — а ты… ну, что ты там вообще увидела?

— Подожди, — тихо ответила Мила. — Сейчас.

Она рисовала быстро, уверенно, почти машинально, словно всё, что происходило там, нужно было вытащить на бумагу, пока образы не расплылись. Один лист за другим. Марина молчала и просто наблюдала. Потом Мила разложила рисунки между ними.

— Вот. Пока могу только так.

Марина перевела взгляд на рисунки. На одном дорога, размытой полосой уходящая вдаль. На другом силуэт человека у стены, руки скованы цепями. Ни лиц, ни подробностей, только образы. На третьем женская ладонь с сигаретой, рядом пепельница, полная окурков. Печатная машинка. Княжеский зал, среди склонённых людей один в тени. Немцы. Форма. Уголь. Тени.

— Это всё... показали тебе? — удивлённо спросила Маринка.

— Да, — кивнула Мила. — Необъяснимое. Фрагменты. Даже не знаю, почему именно это. Раньше было всё иначе: либо пусто, либо, как с Ильёй, лицо в лоб. А тут… будто кроссворд. Или комикс без текста.

— А женщина с пепельницей?

— Не знаю. Но была важна. Как и все они.

Она взяла один из листов, повертела его в пальцах.

— Там была моя мама, — вдруг сказала Мила. — Вышла ко мне сама.

— Подожди… — Маринка подняла брови. — У тебя… встреча с мамой. В загробном мире?

— Да. Первый раз. За тысячу лет. Я столько раз спускалась и звала её, просила. И ни разу. А теперь просто вышла. Спокойно. Будто ждала.

Она вздохнула, посмотрела на Маринку, но смотря сквозь неё.

— Сказала, что ей жаль. Что всё это со мной. Сказала, что я стала крепче, чем нужно, тяжелее, чем могла бы быть. Что всё держу в себе. Всё тяну сама.

Помолчала, и добавила тише:

— И ещё сказала, что не только сила дает право идти. Что любовь — тоже путь.

Маринка поправила каре, поджала губы.

— Мы с девчонками, помнишь, как-то раз на Ивана Купалу пытались вызвать духов? Столько смеха, вина, глупостей... А у тебя тут встречи с мамой в Нави. Господи.

— Ну, — Мила снова чуть улыбнулась, — у тебя был венок из одуванчиков и квас в пластиковой бутылке. Всё серьёзно.

Маринка рассмеялась, но голос ее дрогнул. Она глянула на Милу и уже другим тоном сказала:

— Слушай... А мы, наверное, как дуры выглядели перед тобой, да? Всё это наше «мы ведьмы», «ритуальчики», «заговоры». А ты… вот такая.

Мила покачала головой.

— Я никогда на это внимания не обращала. И не поэтому мы дружили.

— А почему?

— Потому что ты пришла, когда я попросила. И не бросила, когда я тебе задвигала сумасшедшие бредни про бессмертие. А это, поверь, редкость.