Глава 20

XXI век, 22 декабря 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Мила говорила почти три часа, не скрывая ни деталей, ни чувств. Она рассказывала всё: от того, кем был её отец, до ритуала, проведенного месяц назад.

Илья слушал молча, не перебивая. Иногда вставал, наливал себе воду, выпивал её залпом и снова садился на диван. Всё, о чём она говорила, от набегов татар до Сталинграда, было ему знакомо. По крайней мере, как историку. Но в её рассказах ощущалось не знание, а память. Казалось, она не пересказывает, а вспоминает.

Пока она говорила, он пытался понять, что теперь с этим делать. Когда он обнимал её на кухне и уговаривал уйти с вечеринки, то рассчитывал на обычный разговор, о них, о чём-то личном. Надеялся, что она просто приоткроется. Но не ожидал услышать такое.

Он смотрел на Милу и начинал понимать, почему она долго избегала близости, почему в её взгляде всегда была тихая грусть, даже когда она улыбалась. Ещё вчера он думал, что она бежит от чего-то земного, неудачного брака или потери. А теперь понял, что всё, чего она хочет, это умереть.

— После войны я удочерила девочку. Ей тогда было два года, — сказала Мила, поднимаясь и подходя к стене с фотографиями. — Вот она. Баба Валя. Валентина.

Она мягко провела пальцами по стеклу рамки, будто стирая пыль, которой не было.

— Сейчас она притворяется моей бабушкой. Живёт в Новороссийске. А раньше была моей матерью. А ещё раньше я притворялась её матерью. — Она заморгала, стараясь сдержать слёзы. — У неё теперь есть настоящие внуки. Я приезжаю к ней раз в пять лет, просто чтобы знать, что она жива. Это единственный человек, который знал обо мне правду. Ну и Марина. И теперь ты.

Она вернулась к креслу, опустилась в него, прижимая ладони к коленям.

— Я понимаю, что это слишком. И… — она замялась, глядя куда-то в сторону. — Понимаю, что, возможно, после этого ты не захочешь общаться со мной. Ты не первый, кто слышит всё это. Но, пожалуйста, не рассказывай никому.

Илья молчал. Он пытался собрать мысли. н поднялся, подошёл к фотографиям и долго рассматривал их. На одном снимке была молодая женщина лет двадцати, в простом платье по моде шестидесятых. На других — мужчины в военной форме, лица, ордена, пожелтевшая трава. Один снимок особенно зацепил взгляд: четверо парней в форме времён войны, сидящих у кустов и смеющихся. Он подумал, сколько судеб она прожила рядом с ними, сколько спасла, сколько потеряла.

Он вспомнил их первую встречу в университете, её вопросы — те самые, из-за которых он тогда удивился. Простые для него, невыносимо личные для неё. И вдруг подумал, если бы он тогда знал всё, подошёл бы он тогда в баре? Пригласил бы ее на ужин? Мечтал бы о прогулке с ней под ноябрьским дождем, забегал бы в кофейни, просто чтобы ещё немного быть рядом?

Да.

Он знал, что она что-то скрывает, но даже правда, такая, как эта, не изменила ничего. Он всё равно хотел быть с ней. Даже если однажды станет стариком, а она останется прежней, он всё равно выбрал бы её.

Мила встала. Закуталась в кардиган и ушла на кухню. Он видел, как она наливает воду, медленно пьёт, опираясь на край тумбы, собираясь с силами.

Он стоял у фотографий, не двигаясь. В кино он бы сейчас подошёл, обнял её, поцеловал. В жизни всё было сложнее.

— Мила, — тихо сказал он. — Я никому не расскажу твою историю.

— Спасибо, — ответила она тем же тоном.

Он не собирался на этом останавливаться. Повернулся, посмотрел ей в глаза. Слова вырвались сами.

— Я не собираюсь прекращать с тобой общение. — Мила подняла взгляд, в её глазах мелькнуло удивление. — Мне плевать, сколько тебе лет, сколько веков ты уже жила. Плевать, что я какой-то избранный, господи, это даже звучит убого. Всё, чего я хотел эти месяцы, быть рядом с тобой. Просто быть. Где угодно. Сколько угодно. Я хочу быть с тобой. И если у тебя не осталось в закромах тайников с детскими трупами, то я готов.

Мила смотрела на него, не веря. В её жизни было слишком много людей, которые уходили, слишком много тех, кто не выдерживал.

— У меня осталась одна тайна, — произнесла она медленно. — Я рассказала тебе всё, кроме сути договора.

— Я понял, — сказал Илья. — Ты бессмертна, пока кто-то, такой как я, не решится... ну, ты понимаешь.

— Не совсем, — мягко ответила Мила. — Моя сила не целая. Её разделили ещё до меня. Вторая половина где-то бродит по миру. Я называю её Тенью, потому что это тёмная часть силы. Мне нужно найти её, уничтожить, и только потом я смогу уйти.

Она замолчала, позволяя словам лечь между ними. В комнате несколько секунд стояла тишина, густая и вязкая, как вата. Потом Мила поставила пустой стакан на кухонную тумбу и вернулась в гостиную.

Она села на диван, подогнув под себя одну ногу. Из-под журнального столика достала тонкую папку с тёмной обложкой. Открыла её, как старую книгу, и стала перебирать листы, аккуратно разложенные по порядку, словно вытаскивала из памяти забытые сны.

— Эти я рисовала до тебя, — сказала она, не поднимая глаз. — Тогда я пыталась поймать Тень. Хоть как-то. Это не сны и не фантазии. Это то, что я вижу, когда провожу ритуалы. Иногда это называют провидением, но я не люблю это слово. Оно слишком громкое. Я называю это намёками.

Он подошёл и сел рядом, как обычно чуть сбоку, почти не касаясь. Мила повернулась вполоборота, коленом легко коснувшись его бедра. Её пальцы крепко держали листы, но в них не было дрожи.

На первом рисунке был изображён лес. Деревья казались искажёнными, словно завернутыми внутрь себя. В центре расплывалось тяжёлое тёмное пятно, не имеющее формы, но заполняющее всё пространство.

— Это Тень? — спросил Илья, наклоняясь ближе.

— Да. Она меняется каждый раз. У неё нет лица, но ты всё равно узнаешь её. — Мила перелистнула страницу. — Здесь она у воды. А тут… я думаю, это момент её рождения. Или, может быть, момент, когда её выпустили.

Она переворачивала лист за листом. Каждый был чуть темнее предыдущего. Где-то угадывался силуэт, где-то пустота, заполнявшая весь кадр. Некоторые рисунки невозможно было понять, но от них исходил холод, словно живой.

— Я пыталась искать её через других, — сказала Мила, тяжело выдыхая. — Через колдунов, шаманов. Никто не мог дать ответ. Все чувствовали силу, но не могли ничего сказать. Я знаю о ней не больше, чем любой другой. Она такая же, как я. Бессмертная. Только если я несу светлую часть силы, то она — тёмную. Сама по себе сила нейтральна, но при разделении Тени досталось то, что творит зло.

— А она может влиять на тебя? — осторожно спросил Илья.

— Не знаю, — призналась Мила. — Обычно у меня есть защита, никто не может пробиться. Но иногда, после сильных ритуалов, я слишком слаба. Раньше такого не случалось, но в этот раз, думаю, Тень напала во сне.

Она кратко пересказала тот сон, потом достала новый лист.

— Вот что подводит нас к этому. — Мила подала ему рисунок. — Видишь?

На бумаге была изображена женская рука с сигаретой и пепельница, полная окурков. Стиль грубоватый, с короткими штрихами, но образ слишком узнаваемый, чтобы ошибиться.

— Я нарисовала это пару месяцев назад. Тогда не понимала, что вижу. Просто образ. Но сегодня... — она поправила лист в его руках, медленно выдыхая. — Сегодня, когда я пошла относить посуду, я увидела Марину. И её рука была точно такая же. Я не уверена, но думаю, Тень — это она. Слишком много совпадений.

Илья приподнял брови, немного растерявшись.

— Марина?

— Да. Она узнала обо мне за пару дней до нападения.

Илья молчал. Он всё ещё смотрел на рисунок, будто надеясь, что из него вырастет ответ. Потом, сам не заметив как, он обнял Милу за плечи. Сделал это мягко, крепко, будто хотел удержать не только её, но и хрупкость этого мгновения.

Мила вздрогнула от неожиданности, чуть приподнялась, и прежде чем он успел сказать хоть слово, коротко коснулась его губ. Поцелуй вышел почти детским, осторожным, словно она пробовала: не отстранится ли он.

Он улыбнулся, не говоря ни слова, откинулся на спинку дивана и жестом пригласил её ближе.

— Вот так лучше, — сказал он спокойно. — Когда между нами нет тайн.

Мила прижалась к нему всем телом, и на какое-то время они оба замолчали. Они сидели в тишине, в их новой, странной близости, которую не разрушила правда. Мила не ожидала этого. Никогда не ожидала.

— Ты так и не сказал, — прошептала она.

— Что?

— Почему ты не ушёл? Почему, зная всё, остался?

Илья слегка пожал плечами.

— Потому что я уже принял это, наверное. Задолго до того, как узнал. Я же знал, что ты что-то скрываешь. Просто не думал, что такое. Мне было достаточно тебя. Вот такой, какой ты была в нашу первую встречу. Или когда мы ужинали. Ведь если не считать пары косяков, ты была идеальной.

Мила усмехнулась, наклоняя голову.

— Ты глупый.

— Знаю. Но, кажется, это помогло.

— А если бы я не показала тебе, как рука заживет, ты бы поверил?

— Скорее всего, я бы позвонил в психушку после твоего рассказа, — пошутил он.

Мила заливисто рассмеялась. Она дотронулась до его лица, провела пальцами по щеке медленно, с особой нежностью, в которой пряталась решимость. Поцеловала его сначала осторожно, будто пробуя, потом смелее, сдержанно, но так, что у Ильи перехватило дыхание. Он ответил, чувствуя, как в нём просыпается то, что слишком долго было спрятано.

Мила, не отрываясь, провела рукой по его груди, нащупала пуговицу рубашки и стала расстёгивать. Илья чуть отстранился, задержал взгляд на её лице, будто собирался что-то сказать. Он хотел объяснить, что это не нужно, что она не обязана спешить, что он останется рядом, даже если она просто захочет побыть рядом. Но Мила подняла глаза, покачала головой и снова потянулась к его губам. Она не хотела слов. Она хотела его.

Илья коротко вдохнул, и вся его сдержанность исчезла. Его руки нашли её талию, осторожно, почти несмело, как будто он боялся причинить ей боль. Он притянул её ближе, и она, слегка дрожа, устроилась у него на коленях. Её колени скользнули вдоль его тела, дыхание сбилось, и теперь каждый их вдох сливался в один, общий, неровный.

Мила чувствовала лёгкую неловкость, почти забытое смущение, словно тело не сразу вспомнило, как нужно отвечать. Илья понял это. Его ладонь легла ей на спину мягко, как будто успокаивая. Он поцеловал её висок, позволив ей привыкнуть к этому теплу. Она выдохнула и, расслабившись, доверилась, позволила телу говорить за себя.

Её руки легли ему на плечи, пальцы медленно скользнули к шее. Она снова поцеловала его, уже без колебаний. Он ответил на поцелуй с тихой страстью, сдержанной силой, в которой было и желание, и страх — страх не оправдать, не успеть, не доставить ей того, чего она заслуживает.

Он провёл руками вдоль её спины вниз, затем вверх, под тканью одежды. Его дыхание стало горячим, движения уверенными, но не торопливыми. Он целовал её шею и ключицы, ловил каждый выдох, каждый дрожащий отклик. Она откликалась, то запрокидывая голову, то снова прижимаясь к нему, её пальцы скользили по шее, зарывались в волосы, дрожали и снова расслаблялись.

Когда рубашка скользнула на пол, Мила провела ладонью по его груди, запоминая каждую линию. Её кардиган соскользнул с плеч, майка последовала за ним, будто сама, без усилия. Он провёл рукой по её груди медленно, почти благоговейно, и её дыхание смешалось с его. Она втянула воздух, почувствовала, как мышцы под её ладонями напряглись, как он едва сдерживается.

Когда последние слои одежды упали, Мила мягко качнулась, и он подхватил её, чуть приподняв, направляя. Он держал её крепко, не отпуская, а она двигалась в его объятиях свободно, доверяя каждому прикосновению. Всё, что могло мешать, растворилось: остались дыхание, движение и то притяжение, что копилось между ними так долго. Остался только он.

В комнате стояла тишина, наполненная дыханием, тихими стонами и шорохом прикосновений. Каждый её отклик отзывался в нём дрожью, каждое его движение находило отклик в ней. Они словно растворялись друг в друге, забывая обо всём, кроме этого мгновения.

Когда она прижалась к нему, дыхание ещё сбивалось, тело дрожало, и хотелось просто остаться так. Он обнял её, провёл ладонью по спине, не говоря ни слова. Просто держал её, позволяя отдышаться, не отпуская слишком быстро, будто защищая.

И в эту же секунду на другом конце Москвы та, кого Мила называла Тенью, вышла на балкон и закурила, будто бы зная, что происходит.