Глава 5

XI век, 1012–1018 год

Новгород/Киев

Свадьба была шумной, щедрой, наполненной смехом и радостью. Новгород пел, когда князь Ярослав брал в жёны ту самую девушку, которую встретил случайно, странную, тихую и почему-то родную с первого взгляда. Анна стояла в венце из полевых цветов, с немного растерянной улыбкой, среди князей, купцов и воинов. Она не верила, что всё это происходит с ней.

Ярослав смотрел на неё так, как никто до него. Не как на ведьму, не как на чужую, а как на женщину, в которую он верил. Они жили в любви. Он был внимателен, порой молчалив, но всегда рядом, а она расцветала. Когда родился сын и в зале заплакал младенец, Ярослав только кивнул: «Илья. Сильное имя. Как божий дар». Илья заснул у неё на груди, и в ту ночь Анна впервые подумала, что счастье — это не только свобода, но и дом.

Они оставались в Новгороде, пока над землёй не сгущались тучи. Однажды Ярослав вошёл в дом поздно вечером, молчаливый, с письмом в руке. Почерк Предславы, его сестры. «Отец умер. Святополк в Киеве. Убил Бориса. По Глеба послал. Береги себя, брат». Лицо Ярослава застыло, он сжал письмо, глядя в огонь.

Анна уже тогда понимала, что значит эта весть. Не просто тревожное известие, не просто смерть старого князя, а преддверие войны. Войны, в которой не будет правых. Победа одной стороны станет утратой для другой. Брат поднимет меч на брата, кровь потечёт рекой, и, возможно, не останется её самой.

Мысли не давали ей покоя. Она ходила по комнате, как дикая птица в клетке, ловя себя на том, что не помнит, ела ли, спала ли, что говорила. Часто прислушивалась к тишине, где каждый шорох казался вестью, но писем всё не было.

Ярослав готовился. Молча, сосредоточенно, с тем спокойствием, в котором чувствовалась обречённость. Он собрал дружину, позвал варягов и новгородцев. Его поход на юг стал началом чего-то большего, чем борьба за трон. Он шёл за отцовское наследие, за кровь братьев, за справедливость, или то, что казалось ею.

Анна осталась с Ильёй на руках в доме, полном прислуги, и всё же ощущала в нём пугающую пустоту. Слуги шептались, нянечки крестились слишком часто, ночи становились длиннее, молитвы — громче. Она молилась и в храме, и по-своему, у кровати, у огня. Иногда шептала к старым богам, тайком, одними губами. Не из богохульства, а из надежды. Просила только об одном: чтобы он вернулся.

Переезд оказался поспешным, почти как побег. Киев звал. Столица ждала князя.

Анна влюбилась в город сразу — в каменные стены, хранящие тепло, в гомон на торгах, в гул церковных звонов, в ощущение жизни, кипящей повсюду. Здесь она чувствовала себя нужной, важной, живой.

Ярослав тоже изменился. Он стал тверже, тише, его голос звучал короче, движения стали увереннее. Люди склоняли головы, и никто не смел усомниться в нём. Он стал князем, подобным скале у берега, а она стояла рядом, как вода, знающая, где обнять, а где разбить.

Но именно в Киеве в ней пробудилась ведьма. Ко двору часто приходили ведуны, травницы, гадалки. Однажды Анна заметила среди них женщину — сутулую, с седыми косами, пахнущую хвоей и дымом. Та остановилась, глубоко вдохнула воздух и посмотрела прямо на Анну.

— Чую твою силу, — сказала она. — Знаю её.

С тех пор Анна стала к ней ходить тайно. Сначала просто слушала, потом начала учиться. Старуха говорила, что её дар идёт от старых богов. Это не благословение, а обязанность, дело, данное ей по крови. Колдовать, помогать, вмешиваться, когда нужно.

Она показывала Анне старые идолы, рассказывала древние истории, учила говорить с ветром и спрашивать у воды, прятать и открывать, исцелять и наказывать. Анна впитывала всё это, как земля весной впитывает дождь.

Но однажды, когда они сидели у огня, и пламя казалось живым, старуха посмотрела на неё прищуренно:

— Ты сильная, девка. Только сила твоя — половинчатая. Недосказанная. Как будто чего-то не хватает.

Анна замолчала. Потом медленно сказала:

— Мне в детстве одна бабка силу передала. Она сказала, я должна принять... но не сказала, что это только часть.

Старуха кивнула. В глазах ее мелькнуло что-то древнее, тяжёлое.

— Не знаю я, что за бабка. Но слышала, что есть такие силы, что ещё до креста по земле ходили. Неделимые, непонятные. Может, часть у тебя. Такие истории старые, что даже земля не помнит. Но я скажу тебе одно: если у тебя половина, вторая где-то есть. Найдется ли она: вот в чем вопрос.

Анна ничего не ответила. Но в ту ночь спала плохо.

А утром пришла весть о возвращении Святополка. С ним шёл Болеслав Храбрый, польский король. Армия была сильной и слаженной, собранной в спешке, как буря. Киев уже слышал её шаги.

Битва оказалась быстрой и жестокой. Киев пал, Ярослав отступил, а в городе начались празднества победителей.

Анна не участвовала в пирах. Она сидела в покоях, прижимая к себе Илью, и слышала, как ликуют внизу. Потом раздались хлопки дверей, голоса, тишина и шаги. Когда она выглянула из-за занавеси, то увидела, как Болеслав провёл Предславу через зал — торжественно, грубо, так же, как поступил с ней после. Он выставил её напоказ, как трофей, как предупреждение. Анна сжалась, сердце ныло. Она знала, что это только начало.

Через день пришёл слух: Болеслав увозит сестёр Ярослава в Польшу. Всех. И Предславу. А может быть, и её тоже.

Анна не спала. Ветер ползал по стенам, в окна бились редкие листья, а осень шептала что-то своё, древнее. Она сидела у окна, наблюдая, как сад тонет в чернильной тишине, и чувствовала, как тревога прорастает в груди тугой лозой. Поднявшись, подошла к кроватке, взяла сына — тёплого, сонного, с мягким дыханием, — прижала его к себе и погладила по волосам.

— Ты не останешься здесь, — прошептала она. Голос дрогнул. Она знала, что значит остаться: стать вещью, тенью, воспоминанием. Ей одной было страшно, но с ним — невыносимо.

Завернув Илью в одеяло, Анна передала его няне, молча глядя той в глаза. Няня не спросила ни слова, только кивнула. Тогда Анна вышла в ночь босиком, в одной накидке.

Лес принял её как старую знакомую, шептал ветвями, щёлкал сучьями, пах сыростью и прошлогодней листвой. Она шла по знакомой тропе туда, где прежде бывала со старухой. Поляна, укрытая мхом и окружённая елями, ждала. Воздух дрожал, место помнило.

Сердце билось в горле. Страх сжимал грудь, но оставаться беспомощной было страшнее. Она встала в центре поляны, опустилась на колени и вдавила ладони в землю.

— О боги, — прошептала она заветные слова. — Я не прошу мести. Я прошу защиты. Ради сына. Ради того, чтобы остаться собой.

Долго не происходило ничего. Только тишина, лес замер, затаился. Но потом земля под ногами чуть дрогнула. Воздух стал гуще. И из тьмы, меж ветвей, начали появляться фигуры.

Сначала появилась Жива, светлая, струящаяся, как весенний поток. Её глаза сияли мягко и внимательно. За ней явился Перун, мощный, окутанный тенью грома, с пламенем в зрачках. Последней пришла Лада, с доброй усталостью на лице, с венком из яблоневых цветов и взглядом матери.

Боги встали кругом. Разглядывали её, не приближаясь сразу.

— Сила, что в тебе, — сказала Жива, чуть прищурившись. — Мы её знаем.

— Да, — отозвался Перун. — Нас уже звали этой силой. И не исполнили, что пообещали. Нарушили договор.

— Может, она и есть та, кто должен закончить то, что начато, — подумала Жива вслух.

— Думаешь, справится? — спросил Перун. — Или снова зря?

— Она владеет силой. Сильной, живой. Пусть исполняет. Пора платить по счетам, — сказала Жива, не отводя взгляда.

И тогда Лада сделала шаг вперёд. Её голос был теплым, как солнце на рассвете.

— Вас ради помощи позвали, а вы… — она вздохнула. — Ты, дитя, должна знать: за каждую услугу есть плата. Особенно если зов исходит от силы. А твоя сила древняя, не отпущенная. На ней договор, и он должен быть исполнен.

Перун шагнул вперёд. В голосе его гремел гром.

— Договор заключён моим именем. И никто не посмеет его нарушить. Даже ты, ведьма.

Анна дрожала. Но не от страха, а от решимости. Смотрела им в глаза, не отводя взгляда.

— Я выполню всё, что вы скажете. Только защитите моего сына. Дайте ему свободу.

Боги переглянулись. Лада подошла ближе, положила руку на плечо Анны.

— Сила твоя не цельная. Половина её где-то в мире уже давно бродит, зло сеет, чужие пути портит. Ты должна её найти и соединить. Вернуть туда, откуда она была взята.

Жива склонила голову набок, с жалостью глядя на девушку.

— Мало кто может сделать это. И уж точно не за тот короткий срок, что у тебя есть. Люди не вечны, дитя. Но мы можем помочь.

— Мы заберем сына, — подхватила Лада мягко. — Он будет с нами, в безопасности. Ничто не тронет его ни в этом мире, ни в другом. А ты.. ты найдешь свою половину. Свой долг. Свою силу.

— Мы дадим тебе жизнь, что не заканчивается, — проговорила Жива. — Молодость, что не вянет. Силу, что растёт с болью и правдой.

Анна замерла. Сердце кольнуло. Но она кивнула. Медленно, решительно.

— А как же я узнаю? Где искать?

— Не нам знать. Много лет прошло. Много сказаний забылось, — произнесла Жива, и в её голосе мелькнуло что-то… сожаление.

Перун же усмехнулся и ударил в ладони, и небо в тот же миг разорвалось громом. Молния сверкнула над деревьями. Лада поцеловала её в лоб. Жива прошептала что-то на своём языке. А потом всё стихло. Договор был заключен.

Они ушли. Илья исчез вместе с ними. Ни следа, ни голоса.

Когда Ярослав с войском вернулся в Киев после долгой осады и выкуривания чужаков, он искал их: жену, сына. Но комната была пуста. Анна исчезла.

И только в уголке на столе лежал венок из полевых цветов — почти засохший, но все еще пахнущий летом.