Глава 23. Кувырком

Я не знала своих родителей, но в какой-то мере была им благодарна. Кроме смазливого личика и прекрасной фигуры они оставили мне в наследство отличное здоровье. Я росла крепким и шустрым ребенком, не знающим болезней. Насморк, кашель, синяки и ссадины не доставляли мне особых неудобств. Однажды меня лягнула в плечо лошадь, я провалялась на одном из чердаков Старого квартала пару дней и как ни в чем не бывало потом встала и отправилась попрошайничать и воровать. Жар? Бред? Ломота в костях? Помилуйте, не бывало такого никогда! Тем ужаснее я теперь страдала. Болело все тело: и голова, и горло, и каждая косточка. Дышать трудно, глотать и вовсе невозможно. Из опухших глаз струились слезы. Даже ругаться не выходило – из горла вырывались лишь сиплые стоны. Смутно я понимала, что меня пытаются чем-то напоить – и мотала головой, отказываясь пить горький яд. Сбрасывала тяжелые одеяла, душившие меня, дрожала от холода, проваливалась в вязкую темноту и выныривала, понимая, что мне едва ли не хуже. Наверное, я умираю. И богиня, и Фатум отвернулись от меня. Никто не спасет. Голоса вокруг изредка складывались в знакомые слова. – Сколько она в таком состоянии? – спрашивал незнакомый мне мужчина. – Четвертый день, – тихо и взволнованно отвечал Огюст. – Почему не позвали нормального врача? Вы же – граф, верно? – Лив бредит. – И что? – Никто не должен ее слышать. Она… – Ну? – в голосе лекаря слышится усталость и равнодушие. Прохладные пальцы ложатся мне на виски, вытягивая боль, словно липкую паутину. Мне даже дышать становится легче. Но глаза открыть все равно нет сил. – Мы – агенты ловчей службы, – признается Огюст. – Вы ведь друг Изабеллы и Яхора, верно? Тьен сказал, что вам можно доверять. – Ну если Тьен сказал, – мягко фыркает этот волшебник с завораживающим голосом. – Вы ее муж? Любовник? – Мы здесь оба под видом супругов. Это так важно? – Нужно ее переодеть и обтереть. Наверное, лучше попросить кого-то из женщин. – Нет никого из женщин, я сам все сделаю, – злобно бурчит Огюст. – Сейчас позову горничную, пусть принесет свежую постель. Мне хочется закричать, чтобы он не смел меня трогать. Не хватало еще! Но высказать свой протест не получается, из воспаленного горла вырывается лишь жалкий хрип. И я только пытаюсь отползти от него на другой край кровати. – Вот пусть горничная ее и переоденет. Не стоит нервировать бедную девочку еще больше, она вам не очень-то рада, – бормочет целитель и ласково гладит меня по волосам, несомненно слипшимся от пота. – Как вас там… – Огюст. – Огюст, вот вам рецепт, все эти лекарства можно купить у Гольрена в аптеке на Портовой улице. Сходите, будьте любезны, туда сами, никого не посылайте. Удостоверьтесь, что все вам дали точно по списку. Я здесь обо всем позабочусь. – Я не думаю… – И не нужно. Вы уже сделали все, что могли. Нужно было сразу звать целителя, а не запускать болезнь. Посмотрите, в каком она состоянии!. Огюст что-то пробурчал самым злобным тоном. Я невольно улыбнулась. Мне было приятно, что доктор поставил его на место. – Итак, Оливия. У вас очень красивое имя. Не открывайте глаза, не нужно. Свет яркий, будет неприятно. Прохладные пальцы скользнули по ключицам, обхватили горло. Сначала мне стало холодно, потом горячо. Во рту словно пожар вспыхнул. Целитель обхватил меня за плечи, приподнимая, и прижал к губам стакан. Что-то прохладное и травяное, с привкусом меда. Вкусно, но сейчас это не так важно. Я пила живительную влагу и никак не могла ей насытится. Жидкость стекала по шее, мочила сорочку, пробиралась за шиворот, но меня уже это не смущало. – На сегодня хватит. Спите, Оливия. Я буду рядом. У меня не так уж много магии, чтобы исцелить вас окончательно, но уже завтра станет легче. Я тихо фыркнула. Кажется, горло болело чуть меньше. И в висках уже не стучало. Я даже осмелилась приоткрыть один глаз. – Погодите, я потушу светильники. Они уже не нужны. Демоны! Как же я рассмотрю своего спасителя без света? Все, что мне удалось увидеть – отблеск очков, а потом темноволосый затылок. Снова стало темно, но это была спасительная темнота. Добрая, мягкая и совершенно не страшная. – Спите, девочка, спите. Все будет хорошо. – Я боюсь умирать, – тихо прошептала я. – Вы не умрете, пока я рядом. Я протянула дрожащую от слабости руку и чудом нащупала чужую ладонь. Та успокаивающе сжала мои пальцы. – Не уходите. – Не уйду. И у вас обязательно все будет хорошо. Я обещаю. Я улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Теперь мне казалось, что я кому-то нужна в этом мире. Человек держал меня за руку – и пусть я знала, что все это ложь, и сей жест ничего не значит для него, для меня сейчас его рука была спасением. Светом звезды в кромешной тьме. Глотком воды в знойной пустыне. – Вам нужно поесть! – вдруг снова открыла глаза я. Я вспомнила, как бледна и устала была Белль после рабочего дня. А этот… целитель, кажется, обмолвился, что дар у него невелик. Тем более нужно срочно его накормить! Это уже вошло у меня в привычку… – Какая неугомонная женщина, – тихо засмеялся мужчина. – Видимо, и в самом деле исцеление близко. Спите, я приказываю. Он снова погладил меня по волосам. И я заснула. *** Голова была ясной, горло почти не болело. Руки и ноги шевелились едва-едва, тело казалось тяжелым, слабым и усталым. И все же мне значительно легче, чем… вчера? – Сколько я спала? – Два дня, детка. Инфлюэнса – отвратительная штука. Огюст помят и бледен. Небрит, растрепан и в несвежей рубашке. – Я болела. – Да. Но теперь ты поправишься. Пей микстуру. Перед моим носом появилось что-то противно-зеленое в большом стакане. Пахло неаппетитно. – Это доктор выписал? – Угу. – Тот самый в очках? – Угу. – Кто он? Как его зовут? – Какое тебе дело до него, крошка? Не думай об этом, пей. – Хотелось бы знать, кому я обязана выздоровлением. – Мне и только мне. Это я сидел у твоей постели четыре дня. Я кормил тебя бульоном с ложечки. Я… – Ты едва меня не прикончил. Бульоном инфлюэнсу не вылечить! – я обвиняюще ткнула в него пальцем, а потом забрала стакан и морщась, осушила. Что за дрянь! Зелье лекаря мне помнилось куда более вкусным. – Вообще-то я вытащил тебя из проклятого дома банкира, а вполне мог бы бросить в коридоре. И ничего бы это не изменило: наемная служанка заболела, свалилась в обморок! – рыкнул Огюст возмущенно, поправляя одеяло. – Тебя живенько отвезли бы в твою любимую больницу. И нет, даже Оберлинг мне слова бы не сказал: тебя быстро забрали бы с койки, а остальным – наврали с три короба. Вместо этого я надрывался, таская тебя, саквояжи, бумаги, потом метался по городу в поисках этого крысьего доктора. Да ты знаешь, сколько я заплатил ему?! Сколько пафоса в его речах! Как будто я бы не сделала того же самого, свались он с жаром. Но отвечать я не стала, много чести. Он, в общем-то, прав. Для таинственного доктора я – всего лишь работа. Он меня и не запомнит. Разве помню я все вскрытые сейфы, все взломанные замки? О нет! Они мне уже не интересны. А все же тот человек сидел рядом и держал меня за руку… – А он был молодой? – Кто? – Лекарь. – Тебе и вправду интересно? – франкиец поморщился, отворачиваясь. – Ну, доктору Соверьену давно за тридцать, он вдовец. Высокий, темноволосый, в очках… Продолжать? Заказать его фотопортрет? Будешь хранить его на груди? – Огюст откровенно надо мной издевался, и я, надувшись, замолчала. Рассказывать ему о своих страхах и жалком скулении в темноте я не собиралась. Еще чего! Пусть он думает, что я сильная и смелая. И вообще… – Кто менял на мне рубашку? – Горничная. В глазах Огюста скакали бесенята. – Кто меня мыл? – Горничная. – Врешь? – Разве я когда-нибудь тебе врал, детка? – Постоянно! – сердито ответила я. – Ты ко мне несправедлива! Я оскорблен до глубины души! – У тебя нет души, – устало выдохнула я. – Налей мне горячего чая. И что там с письмами в розовых конвертах? – С письмами полный бардак. Явно мной недовольный, Огюст все же ушел, и я задремала, устав от нашего с ним неприятного разговора. И снился мне тот человек, доктор. Голосом тихим, но твердым он мне обещал, что теперь все будет хорошо. Жаль, что даже во сне я не разглядела его лица. Лишь крепкую узкую руку, меня прочно удерживающую на краю. Его теплые длинные пальцы. Тусклый блеск золотистой оправы очков, едкий запах больницы и хвои.