Глава 24. Письма

Болезнь странно подействовала на меня. Вынырнув из вязкого забытья лихорадки, я вдруг ощутила себя ужасно усталой и чуточку даже повзрослевшей. Что-то решительно изменилось во мне. И, судя по настороженному взгляду Огюста, он это тоже почувствовал. Вяло хлебая прозрачный бульон из стоя́щей на медном подносе глубокой тарелки, я похрустывала сухариками и упорно молчала. Разговаривать не хотелось. Искоса поглядывая на фрайкийца, я думала о том, что этот несносный авантюрист – верный и преданный друг. В этом я успела неоднократно убедиться. А вот любовник он не слишком надёжный. Ветреный, эгоистичный, во многом жестокий… Легко влюбляясь, он так же быстро остывает. Женщина для Шардана – лишь инструмент, навроде отмычки или отвёртки. Крысий хвост, я не такая дура, чтобы поменять Огюста-друга на Огюста-любовника! Нет уж, однажды я уже ошиблась. А на своих ошибках я учусь очень быстро, второй раз не спотыкаюсь об одну и ту же корягу. Потому и жива до сих пор. – Письма! – хрипло напомнила я скорее себе, чем ему. Думать больше не хотелось, от этого голова начинает болеть. Сидевший на крае кровати Огюст крупно вздрогнул и опасливо на меня покосился. Да уж, голосок у меня всё ещё жутковат. Отложив ложку в сторону, я вручила ему поднос. Безропотно подхватив его, фракиец встряхнул русыми кудрями, словно отгоняя мысли, столь же безнадёжные, что и мои, и коротко мне улыбнулся. – Вижу, ты точно идёшь на поправку. Лив перестала капризничать, Лив снова берётся за дело. – Ты ведь перечитал их? Поймав его взгляд, нагло скользнувший в глубокий вырез просторной батистовой сорочки, я подтянула край одеяла до самого горла и скривила недовольно губы. – Да… время было. Отставив поднос, Огюст плавно переместился в кресло напротив и со стоя́щего рядом журнального столика подхватил пачку писем. – Рассказывай, что надумал. Только без вранья, пожалуйста, – снова поморщившись, строгим голосом произнесла я. – Я тебя никогда не… – поймав мой насмешливый взгляд, франкиец осёкся, смутился и тут же открыл светло-розовый конверт. – Во-первых, тут каллиграфический почерк. – И что? Прелестные институтки и должны писать красиво, – я пренебрежительно фыркнула, вспомнив, как сам Огюст пытался меня научить этой сложной науке. Долго и безуспешно. Писала я до сих пор неважно. – Здесь видна старая школа… – он упрямо поджал губы и зачем-то поднял лист письма, рассматривая его на просвет. – Школа тех строгих времён, когда за кляксы в тетрадях по чистописанию классные дамы били девочек по ладоням линейками. Эти буквы похожи на строгие камни городской мостовой. И слова «Твоя сладкая девочка» выведенные этой твёрдой рукой, выглядят… скажем так, странно. – Думаешь, их писал мужчина? – увлечённая рассуждениями франкийца, я села прямо, опираясь о спинку кровати и роняя спасительное одеяло. – Мне так кажется. Огюст протянул мне письмо, я подхватила его и тут же впилась взглядом в те самые ровные строки. «Булавки, туфельки от Ринтье». Туфельки. Не туфли, не коты и не ботинки. Кто сейчас так говорит? «В ломбарде Болони я видела восхитительные изумрудные серёжки, с пятью крохотными бриллиантиками каждая, золотые, с прекрасным франкийским замком». – Ну не-е-ет! – я отложила письмо и нахмурилась. – Это писала женщина. Мужчины не обращают внимания на такие детали. Если он не ювелир, или не скупщик, или… – Я обращаю! – вскинулся Огюст. – Или не вор, – осекла я его. – Даже любящий муж и отец дочерей не заметит количества бриллиантиков и качество замка на серёжках, висящих в витрине ломбарда. – Если он сам их туда не сдал, – буркнул Огюст, ехидно прищурившись. – Туфельки от Ринтье все меняют. Ты знаешь такие? Огюст выразительно закатил глаза и сник. Промолчал, достал новый конверт, вынул из него еще одно письмо, пробежался по нему глазами, вздохнул и признал: – Ты права. Тут ещё адрес шляпников. И в том же ломбарде два браслета. – Заметь, – неожиданно для себя я ему ободряюще улыбнулась. Не тому засранцу, что время от времени бросал взгляды в вырез моей ночной рубашки, а старому другу Шардану. – Эта девка не просит подарков, она просит прислать подписанный банкиром чек. Ты заметил? – И адреса при этом нигде не упоминает. Просто прислать. А что это меняет? – Если бы я, например, завела себе богатого и влиятельного любовника… – начала было я, и Огюст помрачнел. Ох уж эти мужчины! – Мне бы и в голову не пришло попросить его прислать чек. Это же верный способ скомпрометировать покровителя. Обычные деньги не пахнут. И личная подпись на них не стоит. – А я смотрю, ты поумнела, – с долей искреннего удивления пробормотал тихо франкиец. – Рада, что ты это заметил, – не могла не съязвить я в ответ. – Итак, что мы имеем, – Огюст сделал вид, что не заметил иронии. – Письма банкиру, в которых некая взрослая, я бы сказал, весьма даже зрелая женщина неумело косит под девицу и требует деньги. У банкира на носу заключение весьма важного для него брака, а это значит – приличные расходы, но тем не менее бедолага отправляет ей чек и хранит письма в сейфе. Перевязанные ленточкой. – Обычная глупая интрижка, – снова фыркнула я. – Про зрелую даму – это лишь предположение. Может, наша институтка воспитывалась строгой бабушкой? И вообще, неизвестно, отправил ли он деньги. – А хранит столь милую переписку банкир исключительно из сентиментальных соображений? – в голосе Огюста звучал азарт. Я усмехнулась: а ведь без меня бы он эти письма и вовсе не заметил. – Да просто он знает, что жена не будет лазать по его сейфам. К тому же у неё нет отмычек. – И я бы с тобой согласился, моя дорогая, если бы наш банкир не возглавлял список, выданный Тьеном… А что насчёт денег, так у нас есть шанс узнать об этом, – рассматривая последний конверт, Огюст вдруг подобрался, как кот-крысолов перед точным прыжком. – На конвертах имеются почтовые марки и дата отправления. Если я не ошибся, следующее письмо должно быть отправлено завтра. – И что же нам это даёт? – я откинула одеяло и решительно спустила ноги с кровати. Хватит валяться! Пора приниматься за дело! И для начала – посетить уборную. – Здесь нет обратного адреса, но есть марка почтового отделения, откуда письмо было отправлено. Думаю, что завтра я совершу променад в том районе и понаблюдаю за посетителями. Видишь, это предместье Льена. Тихий район, полный старых домов. – А мне что прикажешь здесь делать? – Твой доктор вставать тебе разрешил, – теперь уже голос Огюста звучал иронично. Обмен скрытыми колкостями явно бодрил нас обоих. – Я приглашу к тебе горничную и… знаешь что? Попрошу прислать мальчика-секретаря. – Лучше девочку! – осторожно нащупав домашние туфли на коврике у кровати, я фыркнула. – А зачем? – Девочки здесь не очень-то грамотные, – усмехнулся франкиец, кинув на меня выразительный взгляд. – А тебе нужно будет собрать дам из высшего общества. На приёме по случаю выздоровления. – Идиотизм, – отрезала я. – Кто придёт, чтобы посмотреть на меня – бледную и чахлую? К тому же они могут подхватить от меня эту самую… инфлюэнсу. – Исключено. Твой доктор сказал, что ты теперь не заразна. К тому же ты – важная персона. Поверь, найдётся немало желающих выразить тебе свою поддержку. А заодно – поужинать за твой счёт. Конечно, закуски будут подавать в нашей гостиной… Но ресторан при гостинице отменный. – А секретарь зачем? Моя важная персона не умеет писать? – уцепившись за спинку кровати, я пошатнулась. Огюст тут же вскочил, но был остановлен не менее выразительным взглядом. – Графиня прекрасно владеет галлийским, но совершенно необязательно также прекрасно пишет на чужом ей языке, – Огюст отсалютовал мне конвертом и снова коротко улыбнулся. – Кстати, в общении с ними не забывай вставлять летучие фразы на франкийском. Помнишь, как я тебя учил? Не мог он не напомнить, конечно же. Ведь всё, что собой представляла Лив, было делом рук молодого франкийца. Графиня Оливия Шардан… Я скривилась. Когда-то мне очень хотелось носить это имя. Но – не теперь. – Оставь мне список дам, черновик приглашений, поторопи свою горничную и проваливай! Прозвучало ужасно. Словно ворона прокаркала. Но мне сейчас было явно не до мелодичных рулад. Огюст только плечами пожал, сложил в пачку конверты, со столика подхватил странного вида листок, накарябал на нём несколько строк и протянул его мне. – У меня этим вечером встреча с обоими Оберлингами. Не жди меня к ужину, дорогая. И к завтраку тоже не жди. – Привет девочкам мадам Лиссо, – хмыкнула я и горделиво потопала в сторону ванной. – Не забудь револьвер, вечный ценитель продажной любви. – Как ты можешь так думать, моя дорогая! – весело рассмеялся франкиец. – Я верен до гроба и только тебе. Главное – не столкнуться у девочек с кем-то из аристократов. Среди льенской знати становится всё больше любителей острых ощущений. А я всё ещё числюсь счастливым новобрачным. С такой-то роскошной супругой… нет. Точно вызову подозрения. – Поменьше болтай и привет Оберлингам. Дверь ванной комнаты закрылась, и в то же мгновение я растеряла отвагу и прыть. Вцепилась руками в край раковины и подняла взгляд на зеркало. Кошмар. Губы потрескались и обветрены, синяки под глазами, осунувшееся лицо, всё ещё лихорадочный взгляд и пакля волос. Такой меня видел неведомый доктор. Как там он сказал? «У вас обязательно всё будет хорошо. Я обещаю». Пусть только попробует обмануть!