Глава 27. Как обидно

Ночь не принесла удовольствия. И совершенно не успокоила. Огюст всё же воспользовался предложением Тьена и посетил «королевский» бордель. Оценил, так сказать, его бессловесные прелести. Девочки здесь были действительно вышколены. Безукоризненно-чистенькие, аппетитные, ароматные, ласковые и совершенно немые. Скользили по гранитному гладкому полу прозрачными подолами ничего не скрывавших юбок, улыбались, призывно качали крутыми изгибами бёдер, застенчиво взмахивали ажурными крыльями длинных ресниц. Словно драгоценные рыбки в большом королевском аквариуме. Отлично устроились бесовы аристократы. Утро здесь начиналось не по-столичному рано, ещё до рассвета. Гости спешно и быстро покидали место своей слабости. Огюст же никуда не торопился, медленно одевался, хмурился. Женщины в его постели вызвали приступ острой брезгливости и тоски. Таково похмелье продажной любви, и оно было для авантюриста внове. Казалось бы, всё по-честному, деловые отношения, которые он так любил: ты платишь, тебя обслуживают. Никаких лишних привязанностей, никаких разговоров. Страсть. Похоть. Любое желание исполнялось мгновенно и молча. Почему же тогда на душе так паршиво? Прикрывая за собой дверь, Огюст оглянулся. Спят. Умотал он их за ночь, изголодался по ласке и женскому телу. Можно даже гордиться собой. – Миловидные, здоровые… – пробормотал он с сомнением. – Что им мешало выйти замуж и нарожать пару-тройку таких же здоровых детишек? Почему? – Эти девушки из фабричных. Мой агент выбирает самых хорошеньких и крепких, – вдруг раздался бархатный голос за его спиной. За прошедшую ночь франкиец успел отвыкнуть от подобных звуков и вздрогнул. – Уличные девчонки слишком дерзки, к тому же воруют. Хотите кофе? Оглянувшись через плечо, Огюст в первые несколько мгновений даже не понял, кто с ним разговаривает. Эта женщина была настолько миниатюрна, что едва доставала ему до середины груди. Крохотная фарфоровая статуэтка. Блондинка с огромными тёмными глазами. В полусумраке коридора она показалась Огюсту иллюзией. – Очень хочу, – гулко сглотнув, одёрнул он пиджак и отступил обратно к двери. – Вы всем гостям предлагаете кофе? Что он несёт? Почему так шарахнулся от проститутки? Что нашло вообще на матёрого вора, пройдоху и шулера? – Только агентам милорда Оберлинга, граф Огюст Шардан. Соратникам – кофе и завтрак за счёт короны. Идёмте, пока всё не остыло. Она решительно развернулась и ускользнула. Пару долгих минут упомянутый граф переваривал услышанное. Соратникам? Эта волшебная фея из сказок – хозяйка королевского борделя? Уж не к ней ли само́й наведывается Алистер? На месте развратного короля Огюст точно бы променял немолодую капризную королеву на… – Ну? – хозяйка вернулась, выглядывая из-за угла. На её фарфоровом личике отразилось весёлое недоумение. – Вы заблудились, милорд? Заблудился. Хорошее слово. И многое объясняет… Спустя четверть часа Огюст сидел в кожаном кресле её кабинета, пил оглушительно-крепкий кофе, покорно ел бутерброды с икрой и… рассказывал. Всё, как на духу, как на исповеди. Нет, слава всем разом богам, разболтать королевские тайны ему клятва не позволяла. Но вот остальное… Начал от совершенно дурного детства и самой первой кражи и закончил омерзительным послевкусием этой ночи. Эта хрупкая женщина словно открыла в нём тайный клапан, через который теперь грязная правда бурным потоком хлестала ей прямо на голову. Огюст дураком не был никогда и понимал: всё это магия. Скорее всего, эта роскошная женщина – менталист, причём очень сильный. И очень полезный короне. С каждой минутой их странного разговора франкиец чувствовал себя чище. Лучше. Сильнее. И был в определённой мере благодарен за это хозяйке королевского борделя. Немного. Самую малость. Кажется, ему ни разу в жизни не доводилось никому изливать душу искренне и на трезвую голову. – Твоя девочка точно закончила бы очень плохо, – златовласая сидела напротив, задумчиво размышляя о чём-то. – Таким, как она, нет места в борделях, а на улице хорошенькая малышка очень скоро бы стала подстилкой какого-нибудь сопляка и пошла по рукам. – У неё весьма твёрдый характер! – запальчиво возразил Огюст. – Тем хуже для девочки. Валялась бы с перерезанным горлом в канаве. Не вини себя. И отпусти её, вы просто выросли друг из друга. Смахнув тонким пальчиком непослушную прядь с алебастровой гладкости лба, хозяйка вспорхнула из кресла и протянула Огюсту две вещи, лежавшие рядом на столике. – Письмо для милорда. Сам читать не пытайся, там шифр, – легко улыбнувшись франкийцу, она пресекла на корню все попытки решительно возразить. – И ключ. От задней двери моего заведения. Запомни, франкиец: чтобы с тобой не случилось, в моём доме всегда тебя ждут. Он хотел что-то спросить, хотел ей возразить, отказаться, но красавица снова его опередила. Тесно прильнув на секунду всем трепетным телом и взглянув ему прямо в глаза, она прошептала: – Ты понравился мне. А теперь уходи. Он ушёл. Взяв таксомотор, благополучно доехал до старых пригородных кварталов на западе Льена. Отпустив такси за пару улиц до почты, Огюст решил прогуляться по почти уже зимнему Льену. Нет, им двигала вовсе не страсть к свежему воздуху. Хотел осмотреться и проверить, многое ли изменилось с тех пор, как он в последний раз здесь бывал. Малиновая улица разительно менялась буквально на глазах. Богатые особняки росли как грибы. Некоторые старые дома были ещё опутаны лесами, а от голых садов оставались лишь обрубки. Новенькая мостовая влажно поблёскивала, чугунные электрические фонари ещё горели, разгоняя утреннюю хмарь. Во всём этом старинном новоделе не чувствовалось привычной гармонии старого Льена, что раздражало Огюста не меньше, чем отвратительная погода. С неба сыпалась какая-то невероятная гадость, то ли мокрый снег, то ли колючий ледяной дождь. Дорогие лакированные туфли предательски скользили по замёрзшим лужам. Пальто промокло и неприятно давило не плечи. Фетр новой шляпы обвис и выглядел, будто обмякшая шляпка испорченного шампиньона. Столичная слякоть коварно пробиралась под кожу и норовила повиснуть мутными каплями на кончике носа. И это тоже несказанно бесило. И заставляло Огюста делать мелкие, но непростительные ошибки… Королевская почта ютилась привычным светлым пятном между помпезными каменными особняками. Всё тот же заборчик и палисадник, все те же кусты. Он не раз в них сидел, высматривая потенциальных жертв. Боги, как же давно это было! Целую жизнь назад. Он был тогда молод, отважен и глуп. И сейчас он умнее не стал. Забрал ключ и ушёл, даже не выяснив имя хозяйки борделя! При воспоминании о ней внутри словно свернулся болезненный узел. В его воображении рядом вдруг встали две женщины. Лив и Хозяйка. Полная, гротескная противоположность во всём. Лишь их объединяло: обе женщины несомненно опасны. Почему он её вспоминает? Задумавшись, Огюст едва не упустил из виду мальчишку. Продрогшего, грязного, мелкого и незаметного, как столичная крыса. Этот житель льенских трущоб на мостовой респектабельной Малиновой улицы выглядел инородно, как воронёнок в прихрамовой голубятне. Если б не странная походка и опущенные плечи – Огюст бы и вовсе не заметил парнишки. И только когда малец возле дверей вытащил розовый конверт из-за пазухи, Шардан встрепенулся и мысленно выдал себе подзатыльник. О том, чтобы быть незаметным, можно совсем не заботиться: поздним утром улицы столичных окраин пустынны. Шустрым зверьком парнишка нырнул за дверь почты. Она сипло скрипнула, отсекая серую улицу от тёмного чрева казённого дома, захлопнулась громко и быстро. После минутных раздумий Огюст решил остаться на улице, дождаться посыльного с чеком, поймать и тут же устроить допрос с пристрастием. Если кто спросит вдруг, отчего он тиранит мальчишек, ответит: мол, кошелёк прихватил, сорванец. Не спросят. Ещё и ловчего позовут. Никому дела нет до голодных уличных оборванцев. Зайдя за кусты, франкиец неспешно рассматривал сонную улицу. Напротив почтового здания особняки не перестраивались. В окнах массивных домов, построенных ещё при Иерониме-зануде, не горит ещё свет. Плотные шторы задёрнуты, тяжёлые двери заперты. Шум столичного утра сюда не доносится. Высокие голые липы надменно качают ветвями. Узкие лазы подворий зияли щелями кованых чёрных оград. Пусто, тихо, спокойно? Отчего же неприятная тревога холодит грудь? Это всё из-за хозяйки борделя. Как ловко малышка вывернула наизнанку Огюста! Перетряхнула всю его тёмную душу словно старую перьевую подушку, да и выкинула за дверь. Посыльный мальчишка выскользнул из почты уже совершенно бесшумно. Огюст снова едва его не упустил. Сорвавшись с места, Шардан подскочил и крепко вцепился рукой в ворот мокрой курточки. Громкий треск грязной ткани – и мальчишка высказывает из неё, словно рыбка из сети. Но от опытного мошенника уйти не так уж и просто: Огюст тут же перехватил мальчишку за руку. Запястье обожгло острой болью: поганец извернулся и впился в него зубами! Бульдожьей хваткой, молча, до крови, прокусив насквозь тонкую кожаную перчатку. Огюсту показалось даже, что хрустнули кости. – Убью! – взвыл Огюст, другой рукой вцепившись в войлок грязных волос на затылке мальчишки и пытаясь отодрать от себя этого крысёныша. Тот тут же выплюнул руку, рванулся, оставив в мужских руках клок волос и мокрую куртку на мостовой, и дал стрекача. Он бежал, как заправская крыса, перепрыгивая лужи, цепляясь за прутья ограды. Грязно выругавшись, Шардан взмахнул прокушенной рукой и ринулся следом. Решительно наплевав на глубокие лужи, поднимая фонтаны из ледяной грязи и брызг, он летел, вспоминая минувшие годы. Сколько раз он сам в детстве вот так удирал от преследования? По другим улицам, конечно, и в другой столице. И тот, кто бежал следом, выкрикивал ругательства на франкийском. Тот маленький и бесстрашный Огюст точно знал, что по прямой бежать глупо. Нужно сворачивать в первую же подворотню и петлять, словно заяц под гончей. На этот раз Шардан не сплоховал, вовремя изменив траекторию. На крутом повороте подпрыгнул, рванулся вперёд, ухватил крысёныша за ноги, и они оба кубарем улетели в ближайшую лужу. Мальчишка пронзительно заорал, брыкаясь и вырываясь из хватки Огюста. Но тот был начеку и, скрутив это уродливое порождение льенских улиц, устало поднялся, спиной опираясь на столб ограды. Если б не занятые руки – ещё и пальто бы отряхнул, уж больно вывозился. Давно отвык кататься в грязи. – Кто послал тебя, недоумок?! – рявкнул франкиец, ощутимо встряхивая тщедушное тельце. Паренёк замычал, тут же широко открыв грязный рот. Языка там не было. Только куцый пенек. Огюст снова выругался и встряхнул еще раз. Мальчишка пискнул и полыхнул ненавидящим взглядом. – Где письмо? Ты забрал его, где оно? Ответ не понадобился. Грязная рубаха на ребрах бродяжки задралась, и из-за тонкой верёвки, удерживающей штаны, показался тот самый конверт. Огюст протянул к нему руку. Совсем рядом раздался хлопок. Остро запахло порохом, потянулась облачко едкого дыма. Что-то ударило прямо в плечо. Боль, нечеловеческая и невыносимая, одним махом вломилась в сознание. Выбивая дыхание, разрывая, корёжа, круша. Огюст попытался кричать, но внутри словно всё вдруг скрутилось в один тугой узел. Язык прилип к нёбу, из горла вырвался лишь громкий хрип. Уже падая, он вдруг смутно увидел высокую женскую фигуру, склонившуюся над ним. Сознание угасало. Мир опустил занавес. «Как обидно сдохнуть в такую мерзкую погоду!» – вяло мелькнула последняя мысль. Истошного визга мальчишки и звука второго выстрела он уже не услышал.