Глава 10

…Значит, в доме кто-то был.

Маня уставилась в монитор, светящийся ровным молочным светом.

Курсор равномерно мигал.

…Странно, что Мари подумала об этом, а она, Маня, нет!..

Ей же ведь тоже показалось, что в доме у Натальи, жены бедолаги Толяна, кто-то был.

И отчего-то сразу вспомнились ивы – они странно и беспокойно шевелились, словно там, под ветками, прятался чужой.

…Как же она об этом позабыла?!

И вот еще что решительно не пришло в голову, а это самый главный вопрос – почему Наталью убили… так поспешно, когда в доме был посторонний человек, то есть она, Маня?!

Можно было дождаться ее ухода, а уж потом…

Или убийца не знал о том, что Маня в саду?

Да нет, такого просто не может быть.

…Или им целенаправленно не дали договорить?

Что такого могла сообщить ей Наталья, ради чего стоило… убить?..

А может, уже сообщила?..

Писательница Покровская запустила пальцы в короткие волосы и рванула изо всех сил, сначала слева направо, потом справа налево.

…Дед когда-то утверждал: для того чтобы лучше соображать, нужно непременно таскать себя за волосы – так, мол, кровь лучше приливает к голове! Дед был доктор наук, профессор и любил всякие странные и смешные штуки, вот вроде этой! Маня хохотала, когда дед показывал, как именно следует таскать, и при этом выпучивал глаза на манер Карабаса-Барабаса!..

Какую прекрасную жизнь они прожили вместе – Маня, родители, бабушка и дед! Какую прекрасную, светлую, легкую и радостную жизнь!..

Маня была уверена, что жизнь будет всегда.

Нужно было знать, что в любую минуту все может закончиться, и наслаждаться, и впитывать, и благословлять каждый вздох!..

А она не знала.

И, провожая всех на самолет в Тбилиси, на юбилей Гоги, лучшего отцовского друга, названого брата, как они с Гоги говорили, Маня радовалась и ликовала – впереди у них неделя сплошного ликования, радостных встреч, долгих гостей, пышных застолий, витиеватых тостов, горячих слов, громового хохота, чудесных воспоминаний!..

А потом они вернутся, и еще неделю Маня будет наслаждаться подарками, гостинцами, рассказами, мельчайшими подробностями, до которых так охоча бабушка, и по три раза на день они станут звонить Гоги и его семье, благодарить за гостеприимство, хохотать и строить планы, что осенью-то уж точно, уж на этот раз обязательно, в Грузии так красиво именно осенью!..

Из Тбилиси никто не вернулся.

Самолет разбился при посадке.

Маня осталась одна и вскоре сделалась писательницей – невозможно было жить эту новую тяжелую и холодную, как речной валун, жизнь.

Необходимо было придумывать другую, радостную и легкую, и жить ее хоть бы не по-настоящему, хоть бы в книжках.

Ну, просто чтобы не умереть!..

Маня придумывала остервенело, словно в запой, уходила в текст, и выжила.

Ничего не осталось от того времени, когда все были вместе, кроме… воспоминаний и привычек.

Вот, например, драть себя за волосы, чтобы лучше соображать!..

Волька подошел, прицелился и вскинул лапы хозяйке на колени – на треугольную башку капнула горячая Манина слеза, а потом еще одна.

– Ничего, ничего. – Маня взяла его за уши и тоже потаскала немного. – Не переживай, сейчас пройдет.

Они еще посидели немного, а потом Маня решила, что должна немедленно позвонить Дмитрию Раневскому, капитану полиции.

Года полтора назад капитан Раневский расследовал убийство, и Маня расследовала это же самое убийство, и они вместе расследовали, и он все время орал нее нечеловеческим голосом.

Маня тогда так до конца и не разобралась – то ли он терпеть ее не мог, то ли был слегка влюблен, ибо орал от души.

Так орут только… неравнодушные.

С тех пор Маня ему не звонила.

– Раневский, Раневский, – бормотала Маня, отыскивая телефон, – придумаю роман, сделаю героем сыщика Раневского… Он будет туповат, но служака, служака…

Телефон как в воду канул.

– В воду канул телефон, телефон, телефон, – напевала Маня, переворачивая бумаги, которых на столе накопилось уже порядочно, и роясь в сумке, – этот гадкий телефон, телефон, телефон… никакой на свете зверь не откроет эту дверь, эту дверь, эту дверь…

…Может, забыла на завтраке?..

Маня велела Вольке ждать и отправилась в ресторан.

Там сказали, что какой-то телефон и впрямь остался, отдали на ресепшен.

Маня потащилась к конторке, подождала Ольгу, ибо та заперла телефон в сейф, немного подумала и вышла на улицу, в жару и солнце.

Цветник был наполнен людьми, звуками, запахами, жарким маревом – красота! Как прекрасна жизнь!

…Вот понять бы, получится ли что-нибудь из ее писанины? Перечитывать написанное она с некоторых пор не могла – боялась. Вдруг совсем не то, не то?.. Вдруг тот невидимый, кто диктует и за кем она едва успевает записывать, просто смеется над ней и диктует ерунду?..

А вдруг нет?.. И если нет, значит, Анна Иосифовна и впрямь… пророк?..

Как она сказала? Мир устроен очень понятно и правильно, просто никто не дает себе труда обдумать все до конца?..

Маня задумчиво пошла по боковой дорожке. Вот там, за ивами, почти у самого подножия горы, есть скамейка, о которой почти никто не знает, а Маня уже давно ее разведала. Там всегда тень и прохладно от влажного камня.

Кто-то прятался в ивах, а она об этом позабыла. И альбомы пропали, ведь Наталья пошла в дом за альбомами!

А может быть, именно в этих альбомах было нечто такое, чего никто не должен был увидеть?.. Иначе зачем их было уносить с собой?.. Фотоальбомы – не микрочип, а неуклюжие толстые папки, их в руках-то держать неудобно!

Семейные альбомы Маня всегда смотрела за столом, не на весу же!

Маня уселась на скамью, вытянула ноги и надвинула на лоб шляпу – почему-то она вышла за телефоном… в шляпе.

Так она сидела некоторе время, притворяясь перед собой, что думает об убийстве Толяна Истомина, но думала только о Мишеле Лермате и о том, каково ему приходится «в деле», да еще обвиненным в убийстве глупого Лупеску!

Чья фуражка могла там оказаться, под азалией, если Мишель приехал и уехал при «полной амуниции», как выразился конюх? Потерял настоящий убийца? Но военный комендант распорядился арестовать именно Мишеля, стало быть, он уверен, что фуражка его, поручика Лермата!..

Нужно непременно спросить Даниила, какого образца фуражки носили офицеры полка, где служили Лермонтов и Столыпин. Тогда Маня сможет ее узнать!

То есть не Маня, а княжна Мари Васильчикова, конечно.

По дорожке мимо скамьи прохаживался какой-то праздный курортник, мешал думать.

Что такое?! Она тут сидит, а он там слоняется!

Маня окончательно рассердилась на курортника, засопела, достала вновь обретенный телефон, пролистала имена и нажала кнопку.

Возле уха прогудело один раз, и ответили как-то с двух сторон – из трубки и снаружи.

– Здрасьте, Маня.

– Да-да? – переспросила писательница в удивлении, и курортник подошел к скамье.

– Здрасьте, Маня, – повторил он не слишком любезно. – Я уже двадцать минут мимо вас хожу.

Он с размаху плюхнулся рядом с Маней, которая таращила на него глаза.

– Вы не узнаете меня, что ли?..

– Капитан Раневский?! – От неожиданности она позабыла его звание. – Дмитрий Львович?!

– Иван Петрович, – передразнил Раневский. – Майор. За то время, что мы не виделись, я успел поменять звание. Ну, имя тоже заодно.

Еще сто лет назад, когда они встретились впервые, он заметил за собой странную штуку – разговаривая с ней, он невольно начинал копировать ее манеру речи.

Ему это не нравилось и как бы унижало в собственных глазах, вот и теперь он сразу пожалел, что пошутил про Ивана Петровича, и надулся.

– Как я рада вас видеть, Иван Петрович! – возликовала Маня, сдернула с головы шляпу, подбросила, попыталась ловко поймать – и не поймала, конечно. Шляпа застряла в иве. – А я вам как раз звоню!

– А я вам как раз отвечаю.

– Вы приехали брать ванны? – продолжала Маня в полном восторге от встречи. – Принимать холодный нарзан?

Он приехал, потому что генерал приказал полковнику, чтобы тот приказал майору, чтобы майор приехал.

Вот он и приехал.

– Дима, как я рада вас видеть! Я совсем ничего не понимаю, расследование зашло в тупик, сыщик сбился с пути. – Тут она сочла нужным пояснить. – Сыщик – это я. И мне совершенно некого спросить! А тут еще Анна Иосифовна, помните ее? Она мне наговорила, что у меня миссия и я должна ее выполнять, только так у меня получится жить, потому что жить в последнее время совсем не получается! А какая у меня может быть миссия, если я просто сочиняю истории?! И пишу глупые книги.

– Последняя была ничего, – перебил Раневский. – Вообще не глупая.

Маня осеклась и сбоку посмотрела на него подозрительно.

– Вы что? Читали? Нет, подождите! Только не говорите, что читала ваша мама, а вам пересказала.

– Это я пересказал маме.

Тут Маня наконец поняла, что он над ней смеется.

– Да ну вас, к лысому, – сказала она. Откуда взялся этот «лысый», хотелось бы знать! – Когда вы приехали?

– Только что.

– По работе или на курорт?

– На курорт по работе.

– У вас семинар, да? В полиции тоже бывают семинары? А у меня расследование, ну, вы в курсе, да?! Только теперь вы не сможете на меня орать, потому что это мое расследование, а не ваше, раз вы дело больше не ведете, а приехали на семинар!.

…Как бы не так, со скрежетом подумал Раневский. Скрежет был довольно громким, хорошо, что он оставался внутри майорской головы и Маня не могла его слышать!..

– Хотите есть? С дороги всегда страшно хочется есть! До ресторана «Печорин» рукой подать, пойдем? Я тут уже все знаю! А еще есть старик, и у него лучшая в городе ачма, но придется вниз спуститься! Вы были в домике Лермонтова? Там крышу перекладывают, но есть чудесный Даниил, и он дал мне ключ, чтоб я могла…

…Тут она вдруг замолчала и посмотрела на него, как ему показалось, с ужасом.

Он ничего не понял.

А она ведь почти выболтала про «временной континуум» – так обрадовалась его появлению!

– Так что случилось в домике Лермонтова? – помолчав, спросил Раневский.

– Да ничего там не случилось, – невозможно фальшиво заявила Маня. – И вообще! К расследованию Лермонтов не имеет никакого отношения.

– А почему вы расследуете? – продолжал он с раздражением. – Куда вы опять вляпались? Зачем вы лезете не в свое дело? Ну, вот если по-честному!

– Я не могу так оставить…

– Вы не можете оставить, а все вокруг почему-то обязаны заниматься вами и вашими причудами! Вы же не малютка из детского садика, должны понимать, что не в игрушки играете!

– Кто… обязан заниматься моими причудами?..

Теперь он почти проболтался! Упоминать генерала и Анну Иосифовну ему было строжайше запрещено, он слово давал.

– Дима, – проговорила писательница Покровская, в ее голосе и облике и следа не осталось от Мани Поливановой, которая только что была счастлива, подбрасывала шляпу и звала его на ачму! – Вы ничем мне не обязаны, и прошу прощения, если была бестактна. Просто так получилось, что я подумала о вас и вдруг увидела!.. И обрадовалась. Извините меня.

Она поднялась, очень высокая и очень решительная. Теперь он смотрел на нее, сильно запрокидывая голову.

– «Печорин» в той стороне, только дорогу перейти. И в «Лермонтовских ваннах» прекрасный ресторанчик. Кебаб отличный и зелень. Прошу прощения, мне нужно работать.

Майор Раневский смотрел ей вслед, решительно не зная, что предпринять.

…Какая-то глупость вышла, чесслово!

С этой писательницей и вокруг нее то и дело происходило что-то, чего он не понимал и не хотел понимать.

Больше того, опекать ее он не желал решительно, на то у него были свои резоны! Но его вызвал полковник, сказал, что того вызвал генерал, а к генералу обратилась та самая Анна Иосифовна, которой генерал отказать не может, причину никто не знает. Майору в два счета выписали командировку, хотя по летнему времени сотрудники были все сосчитаны и пронумерованы, чтоб каждый на своем месте!

Полковник туманно объяснил, что за писательницей «нужно присмотреть», а заодно прикинуть, нет ли в Пятигорске каких концов, мало ли! Покамест известно только, что бывшая жена потерпевшего родом отсюда, и здесь же он некогда окончил кулинарный техникум.

Вот справка из местного отделения, ознакомься.

Майор ознакомился, пожал плечами, справку вернул.

Дело ему не нравилось.

Главным образом потому, что не двигалось с места. Истомина прикончили прямо на съемочной площадке, свидетелей тьма, очевидцев туча – и все, тупик.

Расследование велось в Москве, была сформирована группа, при чем тут писательница в Пятигорске?.. И зачем майору к ней ехать?..

«Поезжай, поезжай», – злорадно напутствовал его полковник, оскорбленный тем, что генерал, не посоветовавшись и ничего не объясняя, отрывает от дела лучших сотрудников. «Покрутись там, в этом Пятигорске, поразнюхай по сторонам, может, мы это дело побыстрее сдадим и на свой отдел раскрытие запишем. Мало ли, чего она тебе на хвосте принесет! Ну, и поухаживай за дамочкой, она совсем непростая, раз о ней генерал в курсе! Повысь, так сказать, свой культурный уровень в общении с настоящими писателями, а потом доложишь!»

Майор Раневский уперся руками в колени, покряхтел, поднялся со скамейки, выпростал из ивы шляпу и зашагал за Маней.

– Ну что вы сразу побежали-то, – громко заговорил он ей в спину. – Вот и шапочку второпях позабыли! Я даже спросить ни о чем не успел, а вы побежали!

– Не нужно меня опекать, правда, – отчеканила Маня, не оборачиваясь. – Достаточно Анны Иосифовны. И вообще мне надоело перед всеми оправдываться!

«А это потому, – проснулся довольно долго дремавший в своем углу Алекс Шан-Гирей, мужчина ее жизни, – что ты хочешь для всех быть хорошей! Тебе нравится роль паиньки! Неужели тебе ни разу в жизни не захотелось все вокруг разметать, раскидать, наговорить оскорблений, заставить рыдать и проклинать весь мир! Ну, просто чтоб посмотреть, что из этого выйдет! Ты же считаешь себя писателем, черт тебя побери!.. Ты не должна никого жалеть, ни окружающих, ни себя!»

– Пошел в задницу, – злобно сказала ему Маня.

– Чего это вы ругаетесь!

– Дмитрий, это я не вам.

– А кому же тогда, Мария? Здесь больше нет никого.

Он наконец-то догнал и нахлобучил шляпу ей на голову.

Они посмотрели друг на друга и разом засмеялись.

– Я вам звонила, потому что мне тогда показалось, что в доме кто-то был, понимаете? Вернее, не в доме, а как раз снаружи. Наталья пошла за альбомами… ну, как раз перед тем… перед тем как ее… как она… умерла.

Раневский остановился и крепко взял Маню за кисть.

– Какая Наталья? – спросил он строго и серьезно. – Куда пошла? Кто умер?

– Наталья Истомина, жена погибшего шефа. Ей тоже убили. Вы что, не знали?

…Нет, он не знал. Больше того, и в группе никто не знал!.. В справке, которую полковник показал Раневскому, значилось, что Наталья Истомина жива-здорова, проживает по такой-то улице в городе Пятигорске, Кавминводы.

– Так, – майор огляделся по сторонам. – Нам нужно поговорить. В тишине. Где мы можем это сделать?

Маня привела его в свой номер, подождала, пока Волька попрыгает сначала на нее, а потом на Раневского, достала из холодильника нарзан и разгребла место на письменном столе – на случай, если ему нужно будет записывать.

– …Наташа сказала мне, что в последне время Толян дружил только с теми, кто был знаменит и богат. Например с певцом Митяем, знаете такого? Актером Сергеем Рене. С блогершей Тоней Крузенштерн.

– Соней, – поправил Раневский, который и впрямь быстро писал в блокноте. Он и сам не заметил, когда начал записывать.

– С Соней он, кажется, спал. – Маня пристально смотрела на карандаш, который строчил по бумаге. – Но на площадке, перед тем как убили Истомина, Соня разыграла целую сцену, словно они незнакомы и она просто поклонница!.. Она хотела взять у него автограф, а ее не пускали в гримерную, она порывалась, я отвлекала! Потом директор ее увел, и все выглядело так, как будто они с Толяном ни разу в жизни слова друг другу не сказали. Перед записью редакторша принесла Толяну коробку, по виду обувную. Я как раз на стоянке была и видела. В коробке был подарок, совершенно точно, потому что сверху бант приляпан.

– Бант, – повторил Раневский, продолжая строчить.

– Потом я своими ушами слышала, как уборщица ругала всех и вся, потому что в эту коробку накидали мусор. Ее выставили под дверь гримерки Толяна.

– Зачем?.. – не понял майор.

– Да откуда я знаю! Видимо, Толян романтически преподнес Соне в подарок туфли, а коробку они выставили в коридор. И совершенно непонятно, зачем Соня разыгрывала сцену под названием «Таланты и поклонники» и делала вид, что они незнакомы.

– Зачем? – повторил майор глупо.

…Трудно ему давалось осознание, что писательница знает больше, чем он!..

Да ладно он! Больше, чем вся группа!

Он пролистал страницы блокнота, прогоняя раздражение.

– А откуда мы знаем, что у потерпевшего Истомина была связь с блогершей Крузенштерн?

– От жены. Она мне сказала.

Раневский присвистнул и щелчком отбросил от себя блокнот.

– Жена вам не сказала, что вы тоже были его любовницей?

…На самом деле Наталья поначалу так и подумала, но Маня не собиралась об этом упоминать!

– Подозрения жены ничего не означают, поверьте мне.

– Хорошо, – согласилась авторша детективов, – а туфли и коробка? Туфли были в гримерной, коробку выставили в коридор. Толян зачем-то вытащил туфли из коробки!

– Собирался подарить на день рождения любой девушке из съемочной группы.

– И поэтому вынул из коробки с бантом? Чтоб подарить?!

– Что вы хотите сказать, товарищ писательница?!

– Я хочу сказать, товарищ майор, что Соня Крузенштерн была в гримерке Истомина перед тем, как его задушили. Может быть, именно она и задушила!

– Ту-ру-ру, – протрубил майор.

…С этой Соней он разговаривал как и со всеми, кто был на съемке. Впечатления страдалицы, только что потерявшей любимого, она не производила.

Это раз.

Ни у кого из группы не было дня рождения – он у всех посмотрел документы и запомнил все даты, его так еще в академии МВД научили.

Это два.

Коробка совершенно точно была, и бант валялся на полу в гримерной потерпевшего, и там же стояли новенькие лакированные туфли алого цвета.

Это три.

– А откуда вы знаете жену потерпевшего?..

– Я же вам рассказала! Я подслушивала в кустах на стоянке! Они разговаривали с Толяном, она очень грустная была. Он ей сказал: катись в свой занюханный Пятигорск, как-то так. Я приехала сюда, нашла ее адрес и пришла. А ее… убили у меня под носом! Понимаете?

Он хотел сказать, что все понимает, разумеется, и нисколько не удивится, если в следующий раз будет расследовать убийство самой писательницы Покровской, но вместо этого сказал так:

– От любопытства кошка сдохла.

Маня просияла, словно он отпустил ей невесть какой комплимент или внезапно подарил берилловую диадему.

– Вы читали, да?! Читали?! Это же из «Мери Поппинс», про кошку!..

– Слушайте, – сказала майор с досадой, – не вы одна на этой планете умеете читать. Я тоже умею.

– Да все умеют, но ведь никто не читает!

– Никто – это кто? – осведомился Раневский. – Вы мне лучше скажите, кто на труп жены приезжал – из отделения или из комитета?

– Я не знаю.

– Машину, которая сотрудников привезла, видели? Что на ней было написано?

Маня подумала секунду:

– Полиция, г. Пятигорск, отд. или что-то такое-то, цифры… не помню, телефон… тоже не помню, и еще по кругу…

– Стало быть, из отделения. Что именно вы сказали жене, чтобы вызвать на откровенность?

Мане вдруг стало не по себе.

– Я… не вызывала на откровенность, мы просто разговаривали. Она сначала не хотела, а потом как-то разговорилась… Она совсем одна была, мальчишку, сына, тетка забрала в Зеленокумск, кот у нее толстый… Слушайте, там же кот остался! Один! Он с голоду помрет!

– Наверняка родственников уже оповестили, Маня. А вот сын на самом деле один остался. Сколько ему?

– Школу оканчивает, – уныло сказала Маня. – Хочет физику учить, а отец его заставлял в повара идти. Физика никому не нужна, а повара всем нужны, потому что все любят есть. Такая логика.

Раневский посмотрел на нее.

Она ссутулила плечи, сунула руки между колен, даже очки теперь выглядели несчастными.

– Вы почему роман не пишете? – бухнул Раневский ни с того ни с сего. – Вам писать надо, а вы… ерундой страдаете!..

– Кто вам сказал, что не пишу?!

– Да вы сами и сказали! – соврал майор.

Она не обратила внимания.

– Я как раз пишу! – Она вдруг заторопилась. – Еще как пишу! Впервые за… короче, я давно не писала, а тут вдруг! Слушайте, Дима! Давайте я вас в домик Лермонтова отведу! Тут совсем рядом! Совершенно чудесный музей, и там работает Даниил, я в него влюблена.

…Здрасти-приехали! Она влюблена в Даниила из музея! И хочет познакомить с ним майора!..

– Он дал мне ключ, и я могу выходить на террасу! Туда туристов не очень пускают, опасаются за полы, а я могу приходить! Дверь гостиной как раз выходит на эту террасу, там устраивали вечера, и у него все были, у Лермонтова, и Столыпин, по прозвищу Монго, и Мартынов, которого они звали Мартышка, а потом он Лермонтова убил…

– Да идите вы куда хотите, – перебил майор. – Хоть к Лермонтову, хоть к Даниилу! Я-то в них не влюблен ни в кого!..

Маня с разгону пыталась еще что-то такое рассказать, сбилась и спросила в изумлении:

– Вы что, ревнуете, товарищ майор?..

…Конечно, ревную, а как же!

Если она примется влюбляться в сотрудников музеев, что будет с ним, Раневским? Он станет ей… окончательно и бесповоротно неинтересен. Она и так считает его сапогом и вареником с капустой – вон как удивилась, что он книжки читает! Он полтора года все прикидывал, позвонить ей или не звонить, вспоминал про великого писателя, который вроде ей муж, и понимал, что звонить нельзя, потом врал себе, что позвонит просто как старый друг, все же они тогда такое дело на двоих раскрутили. А что? Именно так и было, раскрутили вдвоем!.. Потом искал ее по интернету, пока не понял, что писательница Покровская там есть, а Мани Поливановой нет – ее страницу кто-то вел, фотографии появлялись регулярно, как и объявления о встречах с читателями, и это было совсем невыносимо, прям бок начинал болеть и глаз дергаться, до того скверно!.. Вот она с читателями, вот она с собакой, вот она на какой-то «красной дорожке», и никакая это не Маня, а известная всему миру писательница Покровская, и улыбка писательская, и волосы уложены замысловато, хотя Раневский отлично знал, что прическа у нее всегда в беспорядке!

И чего бы только ни дал, чтобы увидеть и услышать ее такой, какую он знал и…

…И что?

Знал и – что?..

Дальше запретная зона, дальше нельзя. Стоп.

Он и от командировки в Пятигорск так рьяно отпихивался, потому что знал, что ему… нельзя! Нельзя, и все тут.

Если он только себе позволит, будет беда.

– Мне нужно в управление, – сказал он быстро, и Маня вдруг увидела, как он краснеет, тяжело, бурно, чуть не до слез. – Если вы можете подождать часок, пойдем в этот ваш домик.

– Конечно, могу, – согласилась Маня, рассматривая его во все глаза, – если хотите, даже полтора часа могу или…

– Маня.

– А?

– Замолчите.

Он поднялся, сунул блокнот в задний карман и вышел.