Глава 9

Мари осторожно шагнула из кибитки и, держась за руку горничной Дуняши, опустилась в горячую нарзанную ванну.

По всему горному склону, сколько хватало глаз, теснились кибитки и балаганы для принимающих ванны.

У Васильчиковых была своя, нанятая на сезон кибитка, за которую плачено было ассигнациями почти триста рублей, – достаточно накладно, но и княгиня, и Мари брезгали общими бассейнами, где купались без разбору лет, общественных положений и пола.

На этот раз купание не пошло впрок, Мари сильно волновалась и думала только о предстоящем ей «деле» и о том, что оно может сорваться, если она наделает глупостей.

…Уж не отказаться ли от всей затеи?..

Тут мысль ее улетела через горы в опасные ущелья, где среди непроходимых зарослей и мрачных валунов прячутся опасные горцы, и каждая их сабля и каждое ружье несут Мишелю опасность быть убиту.

И княжне сделалось так стыдно за свою слабость!

Он там, в горах, храбро сражается и, может быть, надеется на ее помощь, а она малодушничает. Нет, она непременно сделает все как надо и докажет всему свету, что Мишель не убивал этого глупого надутого Лупеску, а Юлия просто ведет опасную игру, цель которой – погубить Мишеля!..

Может быть, они ведут ее вдвоем с Амалией, которая явно что-то скрывает и, может быть, даже шпионит вместе со своим мужем.

Мари выведет их на чистую воду, и Мишель оценит ее… ее старания.

– Очень признательна, но никаких благодарностей мне не нужно, – громко сказала княжна по-французски как бы в ответ на будущие излияния Мишеля и выпрямила спину, что непросто было сделать в каменной ванне, наполненной горячей водой.

– Чего изволите говорить, барышня? – переспросила из балагана Дуняша. Она собирала простыни и нижнее белье.

– Не пора ли нам, Дуняша?

– Да больно коротко, совсем мало и побыли. Посидите еще, отдохните. Сами знаете, пользительней этой водички ничего на свете нету, даже, говорят, хранзуские воды…

– Французские, – машинально поправила Мари.

– Ихние воды вовсе не так благоденственны! Сказывала мне девушка Погодиных, что даже архиерей давеча прибыли на лечение. Уж ежели особа такого духовного звания на чудодейство наших вод уповает, стало быть, помогают они болящим. – Дуняша показалась в откинутом пологе балагана. – А мож, молитва помогает, архиерей-то всяко к Богу ближе, чем мы, грешные. А чего ж тогда он, горемычный, в наши края столько верст по дорогам трясся? Да и неспокойно тут у нас бывает, разбойники всякие…

– Ах, не болтай, пожалуйста.

Нет, сидеть дальше совершенно невыносимо!

Мари поднялась, горничная подбежала, помогла выйти.

– Ты точно знаешь, какой улицей она пойдет? – в который раз спрашивала Мари, пока Дуняша застегивала у нее на спине маленькие, с горошинку, перламутровые пуговки платья.

– Да помилуйте, барышня, вы у меня все одно и то же спрашиваете! Как же мне не знать, коли мы там каждый Божий день видаемся! И дом ихний как раз поблизости, на кой им кружным путем ходить-то по эдакому пеклу?..

– Ты все запомнила? Исполнишь как надо?

– Вот те крест святой, барышня, вы меня знаете. Я за вас в огонь и в воду…

– Ну, ну, не божись всуе, мама говорит, нехорошо.

Они выбрались на дорогу и пошли вниз – княжна впереди, Дуняша с корзиной белья чуть позади.

Мари то и дело раскланивалась со знакомыми, спешившими на купание. Те, у кого не было абонированных ванн и кибиток, купались в очередь, которая строго соблюдалась, и нарушать расписание было нельзя.

Таким образом, они достигли бульвара, насаженного совсем недавно, но разраставшиеся под благодатным солнцем Кавказа деревья уже давали неровную сквозную тень. Здесь легче дышалось и слышались французская речь и шум падающей в гроте воды.

Мишель рассказывал, что очень полюбил этот грот в самом конце бульвара и даже писал там стихи… Туда редко кто захаживал, опасаясь сырости и возможного обвала, но Мишель никогда ничего не боялся.

– Вот же она, барышня, говорю вам, только по ентой улице и ходит! – громко зашептала за спиной Дуняша. – Вон с лентой! Халантерная такая!

– Галантерейная, – машинально поправила княжна.

Горничную Юлии Лупеску в лицо она никогда не видела, а Дуняша, как водится у прислуги, знала в городе всех и вся.

Горничная и впрямь оказалась «галантерейной» – больше похожей на барышню, чем на служанку. Хотя платье термаламовой материи для лета совсем не годилось, слишком плотное. Должно быть, барыня отдала, а горничная от радости сразу же обновку и надела!

Франтоватая горничная нырнула в богато украшенные двери аптеки.

Мари старалась идти как можно медленнее, даже приостановилась, чтобы прочитать вывеску.

«Капли Пьерро» было написано весьма затейливо, далее следовали «Капли Адельгейма» и «Душистые мыла отдельно для тонких и мечтательных натур».

Мари подумала было отправить Дуняшу за мылом «для мечтательных натур», чтоб проследить за девушкой Юлии, но получилось бы слишком нарочито.

Они отошли шагов на пятьдесят и уже приближались к дому Лупеску, когда франтиха-горничная вышла от аптекаря и заспешила по мостовой.

– Идет! – громко шепнула Дуняша. – Ну, держись теперь!..

Как только горничная поравнялась с Мари, та выронила зонтик ей под ноги, споткнулась, ухватилась за Дуняшу и стала медленно оседать.

– Господи помилуй! – завопила Дуняша, тараща глаза и поддерживая свою барышню за талию. – Да что ж это делается! Сомлела! От жары сомлела! Да что ты стоишь, Марфуша, помогай, не удержу одна-то!..

Горничная Лупеску бросилась на помощь.

Вокруг них стал собираться народ.

– Ведем, ведем, – не унималась Дуняша, – это ж ваш дом-то? Кабы скандала какого не получилося! Давай-ка в сад зайдем и барышню в тенек усадим! Да водицы бы ей похолоднее!..

Они зашли в узорчатую калитку, довели Мари до садовой скамейки – княжна очень старалась делать вид, что едва жива, – и горничная Лупеску умчалась в дом.

– Ну вот так-то, вот так-то, – приговаривала Дуняша, хлопоча над барышней, – а вы говорили, не выйдет ничего, как же оно не выйдет, когда мы, смоленские, придумчивые да ловкие!..

Мари открыла один глаз и улыбнулась своей товарке.

От мраморных ступенек крыльца к ним уже спешила импозантная юная дама, за ней горничная Марфа несла уставленный склянками поднос.

– Матушка барыня, – как по команде «пли!» заголосила Дуняша, – княжне дурно, не знаю, что и делать! За дохтуром, мож, послать? У нас Алесан Ристофорыч лечит, мож, за ним? Как подкосились ноженьки, так, думаю, и не удержу! Оне ж у нас рослые…

– Замолчи, – велела Юлия Лупеску, морща нос. – И отойди прочь. Марфа, eau de Cologne, соль и розовой воды.

– Благодарю вас, мадам, – по-французски прошептала Мари, – у меня внезапно закружилась голова.

– Ничего удивительного в такую жару, – любезно отозвалась хозяйка дома. – Понюхайте, а это я приложу вам к вискам, вам будет облегчение.

Юлия потерла виски княжны одеколоном, намочила носовой платок розовой водой и велела обтереть лицо.

– Такой конфуз, – смущенно призналась Мари. – Прямо на бульваре! Удача, что ваш дом оказался поблизости и ваша горничная нам помогла.

– Какие пустяки. Вы должны отдохнуть и прийти в себя. Можете подняться, княжна? Я думаю, в беседке нам будет удобно.

– Благодарю вас.

…По правилам хорошего тона следовало пригласить неожиданную гостью – да еще такую важную особу! – в дом или хотя бы на террасу, но отчего-то Юлия не сделала этого.

…Быть может, в доме есть кто-то, кого княжна не должна увидеть?.. И кто на самом деле стрелял в глупого Лупеску? Любовник?

Но как узнать?

Опираясь на руку Дуняши, Мари медленно пошла по дорожкам сада вслед за Юлией, и вскоре они оказались в тени прелестной беседки, более похожей на грот, о котором Мари размышляла на бульваре.

Здесь было прохладно, пахло цветами, и – о чудо! – в нише каменной стены переливался и тихонько бормотал небольшой фонтанчик.

– Нам повезло, – объяснила Юлия, когда Мари обернулась к ней с восхищением, – в саду, немного выше, есть ручей, и вода никогда не пересыхает. По моей просьбе муж устроил фонтан… на манер Бахчисарайского, о котором милые стишки сложил monsieur Pushkin. – Юлия произнесла «Пушкин» с отчетливым ударением на последнем слоге. – Располагайтесь в креслах, княжна, вот эти очень покойные. Говорят, сама императрица Мария-Евгения заказала в свой венский парк точно такие же. Марфа, прикажи самовар.

– Вам беспокойство, – запротестовала было Мари, впрочем, довольно вяло.

– Никакого беспокойства, да и не отпущу я вас в эдакое пекло. Вот отдохнете, и моя коляска к вашим услугам.

– Вы в трауре. – Мари моментально взглянула в лицо Юлии и тут же опустила глаза. – В такую пору визитеры особенно тягостны, я понимаю. Мы Великим постом похоронили в Петербурге тетушку, бабушка до сих пор в трауре, а мы здесь поснимали. Тягостно в жару в черном.

Юлия была в платье chamois, demi-décollète, в коротких рукавах, и лишь черный кружевной платок на плечах напоминал о ее недавнем и таком неожиданном вдовстве.

Впрочем, и платок был знаком скорее кокетства, чем скорби.

Она неторопливо оглядела себя, осталась, по всей видимости, довольна и улыбнулась Мари.

– Совершенно согласна с вами, княжна. Траур в таком климате не просто тягостен, а невыносим совершенно. Да я после похорон мужа и не выхожу, некому судить меня. Вы ведь не осудите?..

– Помилуй Бог, как можно? Вы моя спасительница!

– Эти старые правила, по которым бабушки велят молодым жить, – Юлия слегка фыркнула, – могут быть исполнимы только где-нибудь за Волгой или за Окой! Там в медвежьих углах столетиями ничего не меняется, и муж таскает жену за косу, а она, схоронив его, годами носит по нему траур. Нет, под жарким солнцем, вблизи этих роскошных гор, в окружении дикой и необузданной природы мне хочется быть… свободной от предрассудков. Хотя бы от некоторой их части!..

Мари никогда не думала, что траур можно носить или не носить в зависимости от географического местоположения, но горячо согласилась с Юлией и мысленно тут же придумала ей прозвище «emancipe Лупеску».

– У вас прелестный сад, – оглянувшись по сторонам с преувеличенным удовольствием, продолжила игру княжна. – И как ухожен!

– Муж выписывает растения из Алупки, а садовников нам рекомендовал сам управляющий крымским имением графа Воронцова.

– Михаил Семенович влюблен в свое имение, – поддержала Мари. – А Елизавета Ксаверьевна, как может, поддерживает все начинания мужа. В прошлом году они разбили чудесный la jardin tropicai avec un pavilione au centre (тропический сад с павильоном в центре). Вы не видали?

Мари прекрасно понимала, что румынский дворянин Лупеску, как бы он ни был богат, не мог быть вхож в дом графа Воронцова, а князья Васильчиковы уже несколько поколений оставались добрыми приятелями графской семьи, но ей хотелось… унизить Юлию, отомстить за Мишеля!

Пусть самую малость. Хотя бы и пустыми словами.

Ведь именно Юлия оболгала его!

Та не обратила на укол никакого внимания или сделала вид, что не обратила.

Принесли самовар, разные лакомства, ягоды и – опять чудо! – мороженое в хрустальных креманках. Костяные ложечки были столь изящны и тонки, что через них просвечивал солнечный свет.

– Вы любительница мороженого, как я погляжу, – заметив, с каким интересом Мари изучает угощение, сказала Юлия. – Представляете, этот убийца, разрушитель моего счастья господин Лермат, тоже большой любитель!.. Словно он самый обычный человек, а не demon de l'enfer (исчадие ада)! Он сам сколько раз говорил об этом, и я имела неосторожность угощать его в своем доме!

У Мари немного закружилась голова – не как на бульваре, а по-настоящему. И что-то ледяное и в то же время огненное точкой образовалось в самой середине груди и стало там бешено вращаться.

До этой секунды Мари понятия не имела, какое именно действие производит поселившаяся в душе ненависть!

– Как вы думаете, когда этот canaille (негодяй) будет взят под стражу и предан суду?

Мари сглотнула сухую и колкую слюну и заметила, любезно улыбаясь:

– Да ведь папа сказывал, что поручик Лермат сейчас в деле. В самом пекле! И в любую минуту может погибнуть.

– Ну, такие, как этот господин, не погибают в деле, – Юлия дернула плечом. – На них существуют замки и крепости.

Мари аккуратно поставила чашку на мраморный столик, придвинулась к Юлии и заговорила почти шепотом:

– Мадам Лупеску, мне страх как хочется узнать… подробности… details… вы же понимаете? Вы почти застали… убийцу, можно сказать, с окровавленным кинжалом, только что вынутым из груди несчастной жертвы…

– В моего мужа стреляли, – принимая заговорщицкий тон, почти перебила Юлия. – И oui, я застала!

– Как это было? – жадно допытывалась Мари. – Расскажите же!

– Ах, это было как на театре, когда там дают трагедию, княжна. Месье Лермат приехал, по обыкновению, с визитом. Он же… слегка волочился за мной, он за всеми здесь волочится, как всякий, кто не способен любить! Муж и я то и дело смеялись над его амуретками! Адель уже была у меня.

– Адель? – переспросила Мари, замерев.

– Вы не знакомы? Adele de Marigny, ее муж генерал de Marigny, голландский генеральный консул, большой любитель путешествий! Он и сейчас странствует где-то по горам Кавказа, а его милая жена обожает Пятигорск! Я непременно вас познакомлю.

– Благодарю.

– Адель сопровождал господин де Гелль, они собрались затем отправиться осмотреть его новый дом, он почти кончен. Мишель, то есть… этот monstre… явился в дурном расположении духа. Адель и я пытались его развеселить, но тщетно. Он мрачнел с каждой минутой. Адели вскоре надоели его демоническая мрачность и байронизм, и она отправилась с господином де Геллем обойти наш сад. Муж вызвался показывать. А я предложила Мишелю… то есть этому monstre… партию на бильярде. Я порядочно играю русскую партию. Мы разложили шары и выбрали кии.

Мари, не отрываясь, смотрела в лицо Юлии, особенно на двигающиеся губы.

– И вот когда под окнами бильярдной, а окна в такую жару у нас всегда стоят открытыми, послышались голоса, Мишель вдруг бросил кий, схватил фуражку и выскочил наружу. «Qu'est ce que vous faites?» – воскликнула я в изумлении. «Je me sauve de m-r votre mari», – отвечал он из сада. («Что это вы делаете?» – «Я спасаюсь от вашего мужа».)

– Господи, – пробормотала княжна почти про себя, – вечные его проделки…

– Вы правы! – подхватила Юлия. – Мишель выпрыгнул почти под ноги господину де Геллю, чем тот был немало удивлен. Впрочем, мы все знаем взбалмошный характер этого diable Лермата! А господин де Гелль сказал, что Мишель, очевидно, школьник, но все же первый поэт России.

– Так и есть, – согласилась Мари почти про себя.

– Помилуйте, – удивилась Юлия, – какой же он первый поэт? Это просто… ridicule (смешно).

– Что было дальше?

– Муж распрощался с Adele и ее спутником, они уехали, а сам задержался в саду. Monstre не показывался. Я машинально оканчивала русскую партию в одиночестве, как вдруг из сада раздался выстрел! Ах, Мари! Мое сердце до сих пор трепещет при одном воспоминании!

– Как это, должно быть, ужасно вам показалось!

– Я выскочила в сад и… обнаружила моего бедного дорогого мужа с дымящейся раной в груди прямо под кустом цветущей азалии!.. Все равно как в трагедии – уродливая смерть и сияющая жизнь бок о бок!

– Но вы не видели, что стрелял именно Мишель? То есть господин Лермат?

– Кто ж еще?..

– Случайный разбойник, вор, их множество на Кавказе! Он мог забраться в ваш сад и застрелить господина Лупеску.

– Да нет же, это Мишель!.. Сколько раз он обещал наказать мое кокетство, но я и подумать не могла, что наказание он выберет столь страшное! Он чудовище, дьявол!

– Он добрый и немного легкомысленный человек, – тихонько сказала Мари. – Ему неудобно и страшно жить, и он старается… развлекать себя шалостями, вроде вот этого… прыжка из окна.

– Хороши шалости, княжна! – рассердилась Юлия. – Он лишил меня моего дорогого супруга. А вы знаете, что этот ваш добрый Мишель уверял меня, что только три свидания с обожаемой женщиной ценны? Первое – для самого себя, второе – для удовлетворения любимой, а третье – для света, чтобы разгласили!..

– Но все же, – пристала Мари, – как вы узнали, что стрелял именно поручик Лермат?

– Да говорю вам, больше некому! Да и там рядом, под азалией, валялась фуражка, жандармы забрали ее вместе с телом супруга. А в шапке из гостей у нас был только Мишель!

– Фуражка, – повторила Мари, – фуражка…

– Ах, не заботьтесь о нем, княжна. Ему повезло, что тем же вечером он был отозван в дело. Иначе сидеть бы ему давно в крепости, и даже связи его всесильной бабушки не помогут! Да и пора проучить молодца! Адель шепнула мне под большим секретом, что ее муж обещал по возвращении из экспедиции надрать ему уши! Так и сказал: je lui frotterai les oreilles a ce triquet! Кушайте варенье, княжна. Совсем недавно сварили, у нас белая черешня в этом году очень хороша и сочна.

– Благодарю вас, я попробовала, варенье прекрасное. А… на выстрел кто выбежал вместе с вами?

– Да уж когда я закричала, все тут и спохватились! И Марфа, и конюхи, и садовник! Вы же знаете этих подлых дворовых, им ни до чего дела нет, что до господ касается!..

– А вы не видели, какого образца фуражка?

– Княжна, помилуйте, как я могу разбирать… фуражки?.. Это ведь не ноты господина Генделя!

– Как мне ни хорошо у вас, – сказала, улыбаясь, Мари, – а пора и честь знать, да и мама наверняка беспокоится.

– Я прикажу коляску.

– Благодарю вас, до нас совсем близко.

– Нет, нет, как можно в такую жару!

Юлия позвонила в колокольчик раз, другой, но на зов никто не являлся.

Она вздохнула и поднялась:

– Что за подлый народ! Все приходится делать самой!

Как только неглиже Юлии скрылось за разросшимися азалиями – «торжество жизни, ужас смерти», Господи помилуй, какая пошлая сентенция, и Мишель еще волочился за этим ничтожеством! – Мари кинулась по боковой дорожке к службам, крыши которых выглядывали из-за кустов.

Рослый мужик в русской рубахе чистил лошадь и, завидев барышню, тут же скинул картуз и поклонился.

Мари подбежала, сунула руку в ридикюль, нащупала там серебряный рублик и зашептала:

– В тот день, когда хозяина убили, поручик Лермат приезжал?

– Так точно, приезжали, барышня. Евонного коня мы тут все знаем! Парад звать, у генерала Хомутова куплен, чистых кровей жеребец.

– Когда уезжал, он в шапке был?

– Ко-онь? – остолбенел мужик.

Мари нетерпеливо топнула ногой:

– Поручик в фуражке был? Верхом уехал?

– При полной форме и верхами! Они простоволосыми не ходят!

Мари оглянулась через плечо и зашептала еще торопливей и совсем едва слышно:

– А прочие гости к тому времени уже разъехались?.. Когда поручик верхом ускакал?..

Тут мужик вдруг замялся, стал отводить глаза и моргать белесыми ресницами.

– Что ты? Что такое? – заглянула ему в лицо Мари.

– Дак… кто ж их ведает… господа… они завсегда чудесят… кто ж разберет-то их..

– Толком говори, – попросила Мари с мольбой.

Она понимала, что у нее осталось всего несколько мгновений, Юлия сейчас вернется.

– Дак ведь и так бывает, что в ворота-то выедут, а в калитку-то и вернутся…

– В калитку? Кто в тот день вернулся?! Отвечай же!

– Сам не видал, но вернулся ктой-то. Вот вам крест святой, вернулся, – и мужик размашисто перекрестился. – Я на той стороне поливал, так за калиткой коляска стояла, кого из господ, не ведаю.

Мари быстро сунула рубль в ожидавшую грубую ладонь и бросилась прочь.

Мужик позади что-то бормотал с благодарностью и удивлением – награда была не просто щедрой, царской!

Успела она вовремя. Только вбежала в беседку, как на дорожке показалась Юлия.

– Вот все и готово, княжна, – заговорила она издали. – Коляска заложена, ваша девушка ожидает, можно ехать.

– У вас в доме гости? – наобум спросила Мари.

Юлия словно дрогнула плечами и поправила на груди спустившуюся кружевную берту.

– Как можно? Я никого не принимаю в дни своей скорби. Прощайте, княжна, рада познакомиться, матушке вашей нижайший поклон. Марфа вас проводит.

Как только уселись в покойное элегантное ландо, сиденья которого были уложены пухлыми атласными подушками, Мари тотчас же одними губами спросила Дуняшу:

– Ну что? В доме кто-то был?

Та заговорщицки оглянулась по сторонам и многозначительно кивнула.

– Кто?! – почти вскрикнула княжна. – Кто, отвечай же!