Глава 8

Ей предстояло еще раз… переступить через Наталью.

Вся молодежь постепенно переместилась из душной залы в сад, где были разбиты павильоны и сооружены цветочные беседки. Погодины знали толк в гостеприимстве и умели занять самое разное общество.

Вот-вот должны были начаться танцы, для чего была призвана полковая музыка – для музыкантов тоже был устроен отдельный шатер.

Мишель злился и грыз ногти – из Васильчиковых никто не показывался, – а флиртовать и задираться со всеми подряд в отсутствии Мари было безумно скучно. Только ее гнев пьянил его по-настоящему.

Хотя еще неделю назад он присмотрел себе очередной предмет для воздыханий – молоденькую и хорошенькую Юлию, супругу румынского помещика Лупеску. Помещик был молодец собой, особенно в румынском платье и при сабле, и тем веселее, кажется, будет натянуть ему нос.

На конной прогулке в окрестностях Машука, куда все общество давеча отправилось, он дал франтихе себя догнать и даже сорвать фуражку, которую она тут же пресмешно нахлобучила и добилась желаемого – хохота и поздравлений.

Мишель знал, что Мари непременно донесут, и ждал от нее упреков и вопросов, а когда таковых не последовало – разозлился.

Для нынешнего вечера он тоже припас одну штуку, и, кажется, напрасно – Васильчиковы не явились.

– Мишель, присоединяйтесь к нам! – позвала его из шатра одна из сестер Верзилиных. – Что вы там скрытничаете в темноте? Лучше явите нам образчики вашего поэтического таланта!..

– Ежели вам нужно таланта, – слегка пригнув голову при входе, хоть совсем и не был высок, проговорил Мишель любезно, – обратитесь к наследию господина Пушкина. Вот где настоящий-то гений!

– Полно вам, Михаил Юрьевич, – упрекнул кто-то из офицеров. – Вам ли не знать себе цену!

– Не знаю и знать не желаю, – объявил Мишель.

– Из Петербурга пишут, ваша «Казначейша» наделала немало шуму. Нумер «Современника» из рук в руки передают!

– Да, я совершенно расплевался с господином Краевским, который, изволите ли видеть, напечатал «Казначейшу» без всякого моего на то согласия!

– И ведь доброе дело сделал для читающей публики, – тихонько заметила младшая Верзилина, кажется Надежда. – Теперь и Петербург имеет счастье наслаждаться вашими творениями.

– Мой самый большой недостаток – тщеславие и самолюбие, как вы угадали, мадемуазель. Похвалив мои вирши, вы еще на вершок вырастили льва, который таится у меня в душе и жаждет признания и славы!

– Мы и не подозревали у вас гривы, господин Лермат, – добродушно пошутил толстый полковник, и Мишель вдруг вспыхнул, скорее по привычке, чем от обиды.

– Изволите ли видеть, – начал он и выступил вперед, где свечи горели особенно ярко и было совсем светло, – такие шутки…

– Мишель!

Лермат оглянулся, глаза сверкнули, и всем присутствующим показалось, что они и впрямь в опасности – лев разгневан.

– Мишель, по срочному делу. – В шатер вошел младший Васильчиков, брат Мари. – Прошу прощения, дамы и господа.

– Александр, – Мишелю не хотелось отступать, так и не доссорившись, – у нас важный разговор…

– Дело не терпит отлагательств, князь ожидает. Поедемте, Мишель.

Тут он вдруг понял, что на самом деле случилось нечто такое, о чем ему немедленно следует знать, и в голове все сложилось: Мари не приехала на вечер, но сейчас прислала брата, якобы от имени отца, старого князя Васильчикова.

Мишель быстро поклонился, пробормотал по-французски какие-то извинения и вышел следом за Александром.

– Каков мальчик уродился, – пробормотал толстый полковник, когда Лермат уж точно не мог его услышать. – Изволите видеть, чуть что, так и кидается, как есть лев! И байронизму уж больно много, такое презрение к жизни в столь небольшие лета…

Пока шли к коновязи, Мишель молчал, а садясь на лошадь, все же спросил шутливо:

– Зачем я понадобился нашей La rose du Caucase в столь поздний час?

– Папа тебя вызвал, а вовсе не Мари, – сухо ответил Александр. – Нам нужно поспешить.

– Как?!

Васильчиков-младший ничего не отвечал, и они – один за другим – понеслись вдоль глухих заборов, вслед хрипло и свирепо залаяли разбуженные собаки.

В княжеском доме, как показалось Мишелю, никто не спал, и камердинер тотчас же провел его в кабинет старика.

Александр вошел следом и притворил тяжелую дверь.

Мишель оглянулся на него, посмотрел на старика в креслах и вдруг встревожился:

– Чем могу служить, князь?

– У меня только что был военный губернатор, – проговорил Васильчиков, и что-то засипело у него в чубуке. – Я проводил его и счел необходимым поставить вас в известность о некоем… несчастии, Михаил Юрьевич.

– Мари?! С ней… нехорошо?..

– Моя дочь, хвала Господу, здорова и благополучна, насколько возможно нынче вечером.

– Князь, вы говорите загадками. Разве нынче какой-то особенно неприятный вечер?

– Военный губернатор известил меня, что сегодня около десяти часов в своем доме был застрелен господин Лупеску.

– Что? – переспросил Мишель зачем-то.

Князь взял с подноса второй чубук и принялся с ним возиться. На Мишеля он не смотрел.

– Его супруга, госпожа Юлия Лупеску, утверждает, что ее муж застал ваше с ней, – Васильчиков вздохнул, – свидание. Такое… решительно свидание. Вы же известный la coqueluche des femmes (любимец женщин) и, кажется, гордитесь этим званием.

– Свидание? – вновь переспросил Мишель. В висках у него застучало.

– Я применил все свое красноречие, чтобы отговорить военного губернатора брать вас под стражу тотчас же, на вечере у Погодиных. Он согласился, но soit dit entre nous (меж нами будь сказано), без всякой охоты.

Самое трудное было сказано, и старый князь Васильчиков почувствовал себя несколько свободнее. Он пошевелился в кресле, смахнул соринку с письменного стола и наконец взглянул на своего молодого vis-a-vis.

Он знал людей, многое прошел, покуда достиг нынешнего своего положения правой руки наместника государя на Кавказе, и ошеломленное лицо Мишеля и растерянный вид о многом ему сказали.

Князь словно спохватился:

– Садитесь, господа. Как говорят у нас в деревне, в ногах правды нет.

Александр сейчас же опустился в свои любимые кресла с правой стороны отцовского кабинетного дивана, а Мишель Лермат продолжал стоять.

– Князь, клянусь честью, я не убивал Лупеску! Ни сегодня, ни вчера и никогда! Я не знаю, в каком мало-мальски здравом уме могла родиться злая мысль сделать на меня донос…

– Эта мысль вовсе не какого-то mouchard (доносчик, шпион), а вашей доброй приятельницы – госпожи Лупеску.

– Я не верю! – крикнул Мишель, хотя поверил каждому слову старого князя Васильчикова. – Для чего нужна такая каверза?! Кем она придумана?

Отец и сын смотрели на него с сочувствием – он ненавидел, когда ему сочувствовали, – и молчали.

Самым лучшим, самым правильным сейчас было бы выйти из кабинета, вскочить на лошадь и умчаться в горы! Нарваться на передовой отряд горцев и погибнуть, захватив с собой двоих или троих врагов!

Но Мишель почему-то не мог двинуться с места.

В дверь осторожно постучали, и голос Мари спросил приглушенно:

– Папа, можно войти?

Старый князь Васильчиков вдохнул и проговорил:

– Входи, Маша.

– Нет, – быстро сказал Мишель, как только дверь отрылась, – княжна, я прошу вас!.. Наш разговор не для… для…

– Моих ушей, хотите вы сказать. – Она прошла и села на диван, поближе к брату.

– Благодарите Мари, месье Лермат. Она настояла на том, чтобы я убедил военного губернатора в том, что нет никакой срочности во взятии вас под стражу.

– Папа, сейчас самое главное придумать, как поступить месье Лермату, чтобы избегнуть военного суда и приговора.

– Мари, – подал голос Александр, – мы не в силах изменить положение дел.

– Разумеется, в силах! Никто из нас не верит, что Мишель… убил этого глупого Лупеску!

– Мари!

– Папа, он и впрямь глуп, как пробка!

– Лупеску убит, при этом злодейски.

– Как? – спросил Мишель. – Как он убит?

– Выстрелом из пистолета в спину.

– Мишель никогда не стал бы стрелять в спину, – горячо проговорила Мари. – Всем нам хорошо известен его нрав! Он скорее даст отрубить себе правую руку, чем совершит бесчестный поступок!

– Все общество осведомлено о горячности месье Лермата.

– Горячность и подлость во всем друг другу противоположны, папа!

– Мари, я очень сожалею, что позволил тебе вмешаться в мужские дела.

– Менее всего беспокойтесь обо мне, – тихо сказал Мишель. – Я того не стою. Разрешите откланяться, господа. Благодарю вас за то, что так близко к сердцу приняли мою судьбу.

Он направился к двери, но приостановился:

– Клянусь честью, князь, я не совершал того, в чем меня обвиняют.

Мари вскочила:

– Папа! Сделайте же что-нибудь! Ради меня! Я умоляю вас! – И она упала перед отцом на колени.

Это было так неожиданно и так страшно, что все трое мужчин кинулись к ней, принялись поднимать, а она отталкивала их, сопротивлялась, слезы лились из глаз совсем беззвучно.

Беззвучные слезы Мари – самое жуткое, что Мишелю пришлось видеть в своей жизни, куда там отряду горцев…

Наконец удалось усадить ее в кресла. Александр подал воды и нюхательную соль.

– Боюсь, мы можем лишь отсрочить… – пробормотал смущенный старик Васильчиков.

– Папа, умоляю вас, давайте отсрочим, у нас будет немного времени, чтобы установить, кто и зачем на самом деле застрелил этого глупого…

– Мари! – в одни голос перебили отец, брат и Мишель, но она все же договорила упрямо:

– …Лупеску.

– Я не стану прятаться, князь, я ни в чем не повинен.

– Изволите видеть, он не станет прятаться! – зафыркал старик и задвигал кустистыми, как у филина, бровями. – Я не собираюсь вас прятать, молодой человек, а собираюсь отправить вас в самое пекло! Сегодня ночью выступают два баталиона Куринского егерского полка в сторону ущелья Хан-Калу и далее к Дада-Юрту. Командовать назначен генерал-лейтенант Галафеев, мой старинный приятель еще по Пажескому корпусу. Александр и вы, Мишель, отправляйтесь немедленно в лагерь. Я напишу генералу и попрошу нижайше, чтоб он включил в приказ о выступлении своего отряда поручика Лермата.

– Мишель останется в отряде, – подхватила Мари, – а ты, Александр, вернешься к Погодиным и известишь общество, что Мишель срочно отозван на вылазку. Что ты приезжал с приказом, проводил его до места и вернулся.

– Девка, а ведь дело говорит, – пробормотал старый князь Васильчиков с некоторой гордостью. – Распорядись-ка насчет самовара, Маша. Пока я буду писать к генералу, угости молодцов, сегодня в ночь разъездов у них уж больно много…

Александр вышел первым, за ним Мари, и Мишель, затворивши дверь в кабинет, где старик уже взялся за перо, удержал ее за руку.

Она посмотрела на него вопросительно и тревожно.

– Я не знал, поверьте мне, княжна. – Он осторожно, словно боясь повредить, поцеловал ее пальцы и приложил на мгновение к своей горячей колючей щеке. – И не догадывался даже.

– Сделайте так, чтоб вас не убили в первом же деле.

Он посмотрел ей в лицо и пообещал:

– Не убьют.

Идти нужно было в гору, и довольно высоко.

Маня постояла, посмотрела, задрав голову, на памятник Ленину, до которого ступенек было не сосчитать. И пошла потихоньку.

Ей пришло в голову, что она непременно должна изучить памятник Ленину в Пятигорске.

Ночь после гибели Натальи Истоминой прошла ужасно – полночи Маня просидела в участке, давая «показания», потом совсем не могла спать, ей все мерещилась лестница, сбитый ковер и неестественно вывернутая шея.

Маня только бесконечно ходила по номеру, Волька с тревогой следил за ней.

Потом она сообразила, что можно выйти на улицу.

До утра они вдвоем бродили по спящему Пятигорску, прислушивались к шорохам и отдаленным голосам – голоса и шорохи их пугали, – выпили кофе в каком-то бессонном кафе.

Кофе варил худой старик в длинном восточном халате. Когда Маня принялась пить, обжигаясь и дуя на пальцы – было так горячо, что даже кружку трудно держать, – он долго смотрел на нее, потом куда-то вышел и вернулся с большим куском пирога, от которого шел такой запах, что у Мани помутилось в голове.

– Ачма, – сказал старик про пирог. – Кушай, дочка, не стесняйся. Жена делает самый лучший ачма в этом город. Солнце встанет, ачма уже горячий, так и просит: съешь меня, съешь меня!

Маня съела лучшую в городе ачму, немного повеселела и, когда рассвело, уселась на лавочку возле калитки домика Лермонтова ждать Даниила.

Он появился, когда стало уже жарко и Маня почти задремала.

Кое-как она объяснила ему, что ей срочно нужно попасть в музей, и если он и удивился, то виду не подал.

Они вновь обошли все комнатки, в которых ничего не изменилось, и Маня, сгорая от нетерпения, даже посидела на связке соломы, предназначенной для крыши.

– Потом будете всем рассказывать, что сидели на крыше дома Лермонтова в Пятигорске, – пошутил Даниил.

Самым страшным было шагнуть на веранду.

Но Маня шагнула.

«Временной континуум» продолжал работать, и очнулась она, только когда Мишель и Александр садились на коней, а они с отцом смотрели с крыльца, как молодые люди уносятся прочь, в темноту.

Даниил, как и в прошлый раз не заметил ее отсутствия, хотя Мане показалось, что отсутствовала она долго.

Мало этого! Она вернулась ровно на той же фразе, что провалилась!

Даниил говорил:

– Все равно музей пока закрыт, а вам здесь так нравится! Мне кажется, Лермонтову бы тоже понравилось, если бы здесь вдруг стал работать еще какой-то писатель. Хотите ключ?

Маня не поняла:

– Какой ключ?

Она думала только о том, что нужно спасать Мишеля, но не знала как?!

…Как?!

– Ключ от этой двери! Я не всегда бываю на работе, у меня конференции разные, выездные сессии, вы можете приходить, открывать дверь, сидеть на террасе и что-нибудь придумывать свое, писательское. Директора я предупрежу.

Маня уж никак не могла сидеть на террасе – она сразу проваливалась в другое измерение, как столько вступала на крашеные доски пола!

Но Даниил этого не знал, а перспектива заполучить собственный ключ от «временного континуума» показалась Мане волшебным подарком судьбы.

Она схватила ключ и помчалась в «Лермонтовские ванны» записывать увиденное, даже не поблагодарив Даниила как следует.

Писала она остаток дня, пока не свалилась спать, и снилась ей тревога.

А утром пришла в голову мысль, что она обязательно должна изучить памятник Ленину.

Время от времени – нет, почти постоянно! – в голову писательницы Покровской приходили довольно странные мысли.

Издали, еще из коридора, она заметила в холле своего кавалера Вадима. Он вольготно расположился на диване, а напротив сидела дама сказочной красоты и неопределенных лет. Дама была облачена в алый, в рюмочку, брючный костюм, короткий кружевной топ и золотые туфли и оснащена гигантской сумкой «Гуччи» и солнечными очками, установленными поверх платиновых волос.

Маня некоторое время прикидывала, как лучше поступить, вернулась к себе и с большими усилиями, кряхтя и обливаясь потом, выбралась в окно.

А потом еще и Вольку вытащила, который честно недоумевал, отчего это хозяйку потянуло на акробатические номера!..

Зато Вадим и его красавица остались позади!

Примерно на полпути к Ильичу Маня поняла, что не дойдет. С каждой ступенькой боль в левом колене становилась все острее, отдавала то в локоть, то в спину, и уже трудно было улыбаться встречным, легко и весело сбегавшим вниз, делать вид, что все в порядке.

Лавочки по обе стороны гигантской лестницы все были заняты. Маня обратила внимание, что в Пятигорске любят посидеть на лавочках.

Наконец она доковыляла до почти свободной – на ней сидела одна-единственная девушка, – подошла, опустилась и объявила:

– Привал! – И улыбнулась девушке.

Та не обратила на соседку никакого внимания. Она плакала, совсем по-детски утирала слезы ладонями и время от времени пыталась то ли погладить, то ли как-то закрыть руками непонятное существо, лежавшее у нее на коленях.

Волька моментально залез под скамью – в тень, – и оттуда часто и тяжело задышал.

Маня достала из рюкзака поилку и налила ему воды.

– Волька, попей! Попей, собака.

Он фыркнул от удовольствия и принялся мерно лакать.

– Ваша собака пьет, – вдруг выговорила девушка, – и все с ней в порядке! А моя умирает! – И зарыдала в голос.

Маня немедленно кинулась утешать.

– Ну что вы, что вы, – забормотала она, придвигаясь к девушке и намереваясь ее обнять. – Собаки ведь как люди, живут и умирают. У вас первая собака, да? А отчего она умирает? Заболела? Или от старости?..

– От… от голода, – выговорила девушка сквозь рыдания. – Моя единственная собака умирает от голода!

Маня вытаращила глаза.

– Может быть, – начала она осторожно, – имеет смысл ее… покормить? И она останется жива?

– Они сказали, процесс необратимый! Уже поздно! Понимаете?! А она сказала, что не знала! И сказала, что лучше выбросить совсем!

Маня слегка отодвинулась, нагнулась и на всякий случай посмотрела под скамейку. Волька был весьма упитан, томен и блаженно лежал на боку.

– Расскажите толком, – поспросила Маня неуверенно.

Ей уже не очень хотелось слушать, она понимала, что девушка не в себе.

Может, наркоманка?..

– Она заморила голодом мою собаку. – И девушка опять залилась слезами. – В клинике сказали: поздно, у нее дистрофия, она не поправится! А я не знала ничего, я вчера только прилетела!

– Кто заморил?

– Мама. Я оставила ее маме! Я раньше квартиру снимала, и можно было с собакой! А новые хозяева не пускают! Я и оставила маме до конца учебного года! А мама ее погубила.

– А зачем ваша мама так сделала?

– Господи, у нее самый главный страх в жизни – растолстеть, понимаете?! Она сама ничего не ест, и собаке не давала, боялась перекормить!

– Какая-то чепуха, по-моему, – призналась Маня осторожно. – А где ваша собака сейчас?

– Да вот же она! – И девушка отняла руки от существа на коленях. – Вот! Видите!

Меньше всего существо было похоже на собаку, пусть самую маленькую, самую задохлую!..

На коленях у девушки лежало обтянутое сухой тонкой кожей тельце, обсыпанное перхотью. Из тельца во все стороны выпирали острые кости и какие-то неровные шишаки. Время от времени существо начинало подергиваться, мелко дрожать.

– Она мерзнет, – машинально сказала Маня. – У нее нет сил.

Ничего теплого у нее не было с собой и не могло быть – в летнем Пятигорске! – но она принялась остервенело рыться в рюкзаке и раскопала тонкий белый шарфик, подарок Анны Иосифовны.

«Ты много ездишь, – сказала Анна, вручая подарок. – Во всех русских городах непременно бывают удивительной красоты монастыри и храмы. У тебя всегда с собой должен быть платок, чтобы ни от кого не зависеть и ни о чем не просить».

С тех пор Маня всегда носила шарф с собой и доставала из рюкзака, только чтобы отдать в чистку.

Она сложила шарф вчетверо, накрыла дрожащее существо и выхватила телефон.

– Она умрет, да? – И девушка посмотрела на нее с ужасом. – Ей же совсем плохо, да?..

– А вы не спрашивали у вашей мамаши, как поживает ваша собачка? – злобно огрызнулась Маня. Телефон гудел ей в ухо. – Гуляют ли с ней? Что она ест? Вы что, не понимаете ничего?! Собака, даже крохотная, – это прежде всего ответственность! Перед окружающими и перед собакой! Или вы дура?

– Кто дура? – спросил в трубке изумленный Володя Береговой. – Поливанова, что у тебя с голосом?

– Я в бешенстве, – призналась Маня. – Не спрашивай только ни о чем. Найди мне быстро лучшую ветеринарную клинику в Пятигорске. Или в Кисловодске, тут до него близко.

– Так.

– Быстрее, Володя!

– Улица Гоголя, двадцать четыре. Круглосуточно, дорого, все услуги. Называется «Помощь другу». Запомнила?

– Гоголя, двадцать четыре – это далеко? – спросила Маня у девушки, швырнув телефон в рюкзак. – Ты знаешь где?

– Тут… рядом совсем… – пролепетала девушка.

Манин вид ее пугал.

– Вставай, и быстро бежим! Дай сюда… эту твою собаку!

Маня решительно запихала под футболку завернутое в шелк тельце и выволокла из-под скамейки Вольку.

– Бегом!..

Бежать пришлось опять вверх. Маня вся обливалась потом, дышала пересохшим ртом и ежесекундно проверяла, живо ли еще существо.

Оно пока держалось.

В клинику «Помощь другу» Маня ввалилась, чуть не выбив стеклянную дверь.

– Дама, вы что, с ума сошли?!

– Нам срочно нужна помощь, – громко заговорила Маня, наступая на медсестру, которая в испуге поднялась из-за письменного стола и попятилась. – У нас собака умирает, вот прямо сейчас! Нам нужен самый лучший врач!.. Вы слышите?! Где он?!

– Я самый лучший врач, и я все слышу, – из-за двери показался высокий дядька в зеленой робе и шапочке. – Что за истерики? Что у вас случилось?

– Вот! – Маня высоко, до лифчика, задрала футболку и бережно вытащила существо. – Она умирает от истощения. Ее заморили какие-то садисты. Вроде бы уже поздно и ничего сделать нельзя, но вдруг можно?

Высокий посмотрел на Маню поверх очков, а потом перевел взгляд на сверток, вынул его у Мани из рук, положил на сестринский стол, развернул и дернул головой.

Вид у него сделался неприязненный.

– Лена, грелку, термоодеяло, глюкозы ноль пять, самую тонкую иглу, физраствор обычную дозу, выбривайте все лапы, не знаю, как я там буду вены искать! В процедурную на первый стол.

Медсестра подхватила существо и унесла, оглядываясь на Маню.

– Не знаю, – сказал доктор с отвращением. Судя по всему, он был уверен, что собаку заморила именно Маня! – Вряд ли. И дорого это все.

– У меня тьма денег, – Маня тяжело опустилась на стул, схватилась за левую ногу и с силой втянула в себя воздух, так стало больно. – Об этом вообще не думайте.

– Вы ее так довели? С позволения сказать, собаку?

– Мы не знаем кто, – соврала Маня очень твердо. – Мы ее такой подобрали.

– Ну-ну.

И ушел в глубину клиники.

Стало тихо, и словно от тишины проснулись запахи – Маня почувствовала, как тянет хлоркой, спиртом и еще чем-то больничным, неприятным, тревожным.

– У меня денег нет совсем, – призналась девушка. – А мама сказала, не даст.

– Как тебя зовут?

– Лера.

– А собаку?

– Лидо! – И девушка вдруг улыбнулась: – Мне показалось, что это такое веселое имя!.. Ей год всего, она совсем молодая.

– Да, – согласилась Маня. – Стало быть, Лидочка. Имя веселое, собака молодая.

В коридоре показался высокий доктор.

– А я попал, – сказал он хвастливо. – Я нашел вену и попал, и даже катетер встал как надо. Ай да Пушкин, ай да сукин сын!..

Подошел и спросил у Мани:

– Что у вас с ногой? Упали?

– Все в порядке с моей ногой, – заторопилась Маня. – Я давно повредила, а потом еще была травма, когда я с велосипеда упала. Травма на травме не очень хорошо, но связки срослись, так что ничего страшного.

– Ясно, ясно, – любезно согласился доктор. – Лена, даме льда на колено. Дама, посидите десять минут с ледяным компрессом.

– Мне не нужно, спасибо…

– Мне нужно! – рявкнул доктор. – Кто здесь врач? Вы или Пушкин?!

И опять скрылся.

Пришла медсестра, подала Мане плоскую резиновую подушку со льдом.

– Приложите к колену и терпите сколько сможете.

– Лена! – взревел издалека доктор, и медсестра умчалась.

Маня пристроила подушку на ногу и огляделась по сторонам.

– Странно, что никого нет. В ветклиниках всегда толпа – собаки, коты, попугаи, куры всякие, хомяки. Свиньи тоже. Может, это какая-то… плохая клиника? Сюда никто не ходит?..

– Весь город сюда ходит! – объявил, вновь появляясь из коридора, высокий доктор. – И сейчас у меня прием, между прочим, а я с вами должен валандаться! А меня ждут!..

– Где ждут? – не поняла Маня.

– Вы со служебного входа вбежали, – подала голос вернувшаяся медсестра. – У нас прием с той стороны, дверь из сада. А тут, видите, написано «Служебный вход»?

– Я не заметила.

– Да где уж вам было заметить! – Доктор фыркнул, напомнив Мане старого князя Васильчикова из «временного континуума». – Вы лучше скажите, откуда взялся этот… заморыш. Я наряд вызову, пусть уголовное дело заводят. Издевательства над животными у нас законом запрещены!

Лера открыла было рот, но Маня не дала ей ничего сказать.

– Мы нашли… на скамейке, где памятник Ленину, только что, – бойко и правдиво соврала она. – У меня от холода коленка ничего не чувствует.

– Это просто прекрасно, – похвалил доктор. – Вашей коленке противопоказаны жесткие нагрузки, ее нужно серьезно лечить, а кто будет лечить? Пушкин?

Маня моргнула.

– А вторая собачка как себя чувствует? Ей помощь не нужна?

Волька терпеть не мог ветеринарных клиник и людей в зеленых робах и шапочках, поэтому сидел рядом с хозяйкой очень прямо, строгий и готовый ко всему.

– Вижу, вижу, – сказал ему доктор. – Ты молодцом.

– Василий Иванович, у нас там… очередь огромная, и все по записи, и все к вам.

– Да, – словно спохватился доктор. – Значит, собака остается в стационаре. Мы постараемся спасти, но не знаю, не знаю. Хотя она молодая еще, почти щенок, может, и выкарабкается.

– Ей год, – пискнула Лера.

Доктор не обратил на девушку никакого внимания.

– Будем для начала лить поддерживающие препараты, ну, физраствор, разумеется, потом обезвоживание у нее почти критическое. Дама, я вас где-то видел. Это возможно?

– Возможно, – согласилась Маня, у которой при слове «выкарабкается» немного отлегло от сердца. – Я писательница, иногда выступаю в разных… программах.

– Точно! – громко и радостно воскликнула медсестра. – Вы Покровская! Марина Покровская! Я, когда маленькая была, ваши детективы обожала! Мне мама давала!..

– Я обязательно подпишу вашей маме книжку, – пообещала Маня. – И мы, наверное, должны заплатить, да?

– Это уж тоооочно!.. И кое-что подкупить из препаратов, чего у нас нет, я сейчас напишу. Вы купите и завтра принесете, сегодня не нужно ничего, только капельница.

Доктор боком присел за сестринский стол и принялся что-то коряво писать на бланке.

– Вот с этим в ветеринарную аптеку. Завтра сначала позвоните, мало ли что.

– Она не умрет? Лидо? – вдруг спросила Лера. – Может быть, Лидо все-таки не умрет?

– Собачка вам сама на лавочке сказала, как ее зовут? – осведомился доктор. – Возле памятника Ленину?..

…И вот тут Маня его полюбила. На всю оставшуюся жизнь.

С ней такое иногда бывало – мгновенно она понимала, что вот этот человек, всего секунду назад чужой, посторонний, непонятный, на самом деле – близкий и родной человек. Пройдут годы, произойдет много разного, плохого и хорошего, но этот человек останется с ней навсегда, именно таким, каким она его полюбила!

…Так случилось в свое время и с Анной Иосифовной. Они были едва знакомы. Маня пришла в кабинет к издательнице с какой-то трудноисполнимой просьбой, заранее уверенная, что просит о невозможном и бестолковом, ее выслушают, но помогать уж точно не будут.

– Ах, Манечка, – вздохнула тогда еще совсем чужая Анна Иосифовна, выслушав просьбу. – У меня к вам всего два вопроса: как вы начали писать и где вы берете сюжеты?..

И все сделала.

И Маня поняла, что обрела настоящего друга, на всю жизнь.

И этот высокий доктор будет теперь ей другом на всю жизнь.

– Как вас зовут? – спросила у него Маня и улыбнулась.

– Василий Иванович. Но не Чапаев, а Пушкин. Василий Иванович Пушкин. Вон на бланке напечатано!..

– Пушкин! – повторила Маня в восторге. – Пушкин в городе Лермонтова!..

– Лена, посчитайте, сколько дама нам должна на сегодня. Завтра жду звонка, вот телефон. И номер клиники дайте, Лена. И проводите через служебный, в приемной не протолкнуться, а у нас знаменитость, оказывается.

И ушел.

Маня улыбалась, получая рецепт, улыбалась, подписывая счет, улыбалась, выбравшись на улицу.

– Мне кажется, нам повезло, – объявила она Лере, когда они немного отошли от клиники. – Мне кажется, нам попался исключительно толковый доктор! Доктор Пушкин!..

– У меня правда совсем нет денег, – призналась Лера. – То есть вообще. Я не смогу с вами рассчитаться.

– Вот выйдешь замуж за богатого и рассчитаешься.

Девушка вдруг остановилась, Маня оглянулась на нее.

– Вы что? – спросила Лера с подозрением. – Тоже так считаете?

– Как?

– Ну, как все они?

Маня потянула ее за рукав.

– Кто они? Я не такая, я жду трамвая! Мне хочется мороженого. А тебе?

– Вы же собак спасаете! Вы же… помогаете! И считаете, что самое главное – выйти замуж за богатого?..

– Послушай, детка, – Маня облизала пересохшие губы и повертела головой в поисках мороженщика, – мне нет решительно никакого дела, за кого ты выйдешь замуж! А что?

– Вы так сказали! Найдешь богатого и рассчитаешься!

– Да это я пошутила.

Лера немного потопталась на месте, а потом все же пошла за Маней.

– Просто… мама всегда так говорит, понимаете? Каждый день! Нет, каждый час! Ты должна найти себе богатого, я не стану тебя всю жизнь содержать!..

– Ну, найди, – посоветовала Маня, которой вовсе не хотелось вдаваться в доморощенные житейские философствования. – Видишь тележку? Купи нам мороженого, а я вот тут посижу пока, ладно?.. Мне крем-брюле в вафельном стаканчике! Только не рожок, а стаканчик!.. И бутылку нарзану! Только ледяного!

Как только девчонка принесла мороженое, Маня отхватила изрядный кус, вытянула ногу, которая после компресса болела все же не так сильно, замычала от удовольствия и вздохнула полной грудью.

– Можно я расскажу вам про маму? И почему так получилось?

– Не хочу, – отказалась Маня. – Посмотри на меня! Что ты видишь? Ты видишь картину «Фавн на отдыхе»! Когда фавн отдыхает, нимфы к нему не пристают с рассказами о своих мамашах.

Лера посмотрела на нее в некотором замешательстве.

– Нимфа – это ты, а фавн в данном случае я, – пояснила Маня, упиваясь мороженым. – И про маму я все поняла. Правда! Она все время на диете, ты все время на диете, собака все время на диете. Ты должна выйти замуж за богатого и продолжать быть на диете. Собака тоже должна выйти за богатого, но от диеты чуть не сдохла. Тут все ясно.

– У мамы навязчивая идея с этим похуданием! Если она прибавляет триста граммов, то потом неделю пьет воду и мочегонные! А сейчас еще какой-то препарат появился, он вроде от сахарного диабета, но его все колют, чтоб похудеть! И мама колет.

– Молодец какая, – похвалила Маня.

– Вы не понимаете! Она мне денег совсем не дает, говорит, я тебя знаю, ты на улице будешь жрать!.. Переводит ровно столько, сколько нужно на квартиру и на транспорт!

– Изобретательная, – поддержала Маня.

– Нет, она хорошая! Она только считает, что если разожрешься, замуж никто не возьмет. А нужно замуж, и непременно за богатого! Мама говорит, всю жизнь она ломалась, чтоб денег заработать, и теперь хочет, чтоб я сразу жила… богато.

– Мудрая, – оценила Маня.

Лера вдруг обиделась.

– Вы все шутите, а собака моя… умирает.

Маня сбоку посмотрела на девушку.

– Ну вот что, – сказала она жестко. – Если всерьез! За собаку отвечаешь ты, а не мама. Целиком и полностью. За ее жизнь, здоровье, еду и какашки! Если ты собаку отдаешь, значит, принимаешь мамины условия. И, пока мама тебя содержит, ты можешь жить исключительно по ее правилам. Если правила тебе не подходят, начинай жить своей головой и своими силами.

Лера потупилась:

– А если у меня не получается?

– Учись, – посоветовала Маня безмятежно. – Или ступай за богатого, сиди на диете до конца жизни и коли препарат от диабета.

– Вы-то не сидите…

– Мне и в голову не придет, – призналась писательница. – Но я… свободный человек. А ты крепостная. Но тут уж кому как больше нравится. Мне нравится на воле.

– Мама всю жизнь на меня пашет. Отца у нас не было никогда, мама сама в люди вышла и…

– В люди – это куда? – перебила Маня, облизывая стаканчик.

– У нее ресторан, очень хороший! Весь город к нам ходит!.. Она сама все тянет! И мне говорит: если не хочешь, как я, всю жизнь вкалывать от зари до зари, нужно только одно – правильно выйти замуж.

– Правильно выйти замуж – целый фокус, – поддержала Маня. – Это не всем удается! Вернее, даже так: мало кому удается! И знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что все дуры вместе со своими мамашами стремятся выйти за богатого!..

Тут девушка Лера вдруг обиделась.

– А что тут плохого? Нет, вы скажите! И почему сразу дуры?..

– Да ну тебя…

Маня прицелилась, запулила в урну бумажку от мороженого и поднялась со скамейки.

– Мне работать нужно, – сказала она и потянулась. – Чтоб замуж за богатого не ходить! Так что прошу прощения.

– А где вы работаете? Я вас провожу.

– Работаю я за письменным столом, а стол мой расположен в гостинице «Лермонтовские ванны». Так что мне в «Ванны».

– Ой, и мне туда, – обрадовалась Лера. – Мама меня там ждет! У нее там какая-то встреча важная. Мама сказала выбросить… выбросить Лидо и зайти за ней. А я не смогла выбросить, а тут вы…

– А тут я, – согласилась Маня.

…Пожалуй, если бедолага Лидо выживет, придется искать собаке новых хозяев. Не то и ей станут колоть препарат от диабета, с них станется.

– Но вы все-таки скажите, – продолжала приставать Лера. – Вот я тоже все время думаю, почему нужно только за богатого, а? Нет, хорошо, когда все есть и для этого ничего не нужно делать, но…

Маня вздохнула:

– Ну, что значит, ничего не нужно делать? Человек, который зарабатывает большие деньги, как правило, только это и умеет – зарабатывать. Все остальное нужно делать за него: вести его дом, развлекать собой его друзей, таскаться с ним на нужные встречи, растить его детей, терпеть его родственников, жить по его расписанию, ехать только туда, куда ему нужно, есть только то, что он любит, спать только там, где он скажет, и все прочее. Ведь ты как бы на службу к нему поступаешь!

Лера пришла в замешательство:

– Почему на службу?.. Я ведь замуж за него выхожу, а на службе у него… прислуга.

– Ну, прислуге проще. Она зарплату получила и ушла. На волю, в пампасы! А ты осталась с его геморроем от сидячей работы, мамашей, плохим настроением и прочими радостями жизни.

– Но ведь он меня любит!

– А ты его?

– И я его!

– Тогда все отлично, и это называется – брак по любви. А богатство – или приятное дополнение, или отягчающее обстоятельство, смотря как пойдет. Но даже если у вас любовь, ты все равно должна будешь на него работать, а не просто украшать собой его и без того красивую жизнь. Он свою часть договора выполнил – обеспечил тебе безбедное существование. А ты свою часть как будешь выполнять? Накупишь в бутике «Прада» две тысячи платьев? И к каждому из них туфли?

Лера заглянула Мане в лицо и пожала плечами.

– А сантехники, электрики, водители, дворники, садовники, няньки, кухарки – они все за указаниями, деньгами, списками покупок, разводными ключами, смесителями для воды куда пойдут? К нему? Ему не до них, он всю эту шатию-братию содержит! А у них у всех своя жизнь: дети, родители, болезни, – они то зарплату вперед просят, то выходной лишний, то с регистрацией помочь! И кто станет проверять, починили посудомоечную машину или только вид сделали? «Пушкин?» – вдруг вспомнила Маня и засмеялась.

– И кто станет искать телефон мужика с трактором, если вы за городом, ворота снегом занесло, а твоему мужу нужно срочно ехать, чтобы продолжать зарабатывать? Врачам звонить, если у него мамаша чихает?

Лера опять пожала плечами в некоем затруднении.

– Да ведь это только самое простое, – продолжала Маня. – Есть еще примерно миллион вопросов, за решение которых ты должна будешь отвечать. И он все равно будет тобой недоволен, ибо ты не наемный сотрудник и могла бы стараться больше! Это нормальная человеческая логика.

Маня остановилась возле ступенек «Лермонтовских ванн» и положила Лере руку на плечо.

– Ты даже за собаку отвечать не умеешь, не научилась, а за сложно устроенную жизнь отвечать вообще очень трудно! У состоятельных людей, скажу я тебе, жизнь устроена невероятно сложно. Странно, что твоя мама этого не понимает. Ну, я пойду, пожалуй.

– А… завтра? Как же завтра? Нам же нужно к Лидо!

– Подходи сюда часам к двенадцати, а я заранее позвоню и спрошу, жива она или уже нет.

– Зачем вы так ужасно говорите?

– Затем, что так оно и есть.

Вдвоем они зашли в прохладный мраморный вестибюль, и первый, кого увидела Маня, был Вадим.

Она совершенно о нем позабыла!..

Он располагался на прежнем месте с прежней платиновой красоткой. Сколько же они тут сидят?! Полдня?!

Маня машинально взглянула на часы, и оказалось, что времени прошло всего-ничего.

– Марина! – поднимаясь, он раскинул руки ей навстречу. – Как я рад вас видеть! А я и не заметил, как вы выходили!

– Я вылезла в окно, – мрачно призналась Маня, и Вадим засмеялся.

– Позвольте вам представить мою хорошую знакомую Ирину, она у нас в городе всем известный ресторатор.

– Мам, привет, – тускло поздоровалась Лера.

Маня оглянулась на девчонку, внимательно посмотрела на «известного всем ресторатора» и вздохнула.

…Собаке по кличке Лидочка точно придется искать новых хозяев! Ну, если она выживет после усилий лучшего в городе ресторатора!..

– Вам никто не говорил, что вы удивительно похожи на писательницу? – очень любезно спросила Ирина. – Забыла, как ее фамилия…

– Маринина, – подсказала коварная Маня. – У вас удивительно зоркий глаз, Ирина. Вы, должно быть, очень наблюдательная.

– Работа такая! Все время с людьми. Лерочка, почему глазки заплаканы? Ты ведь все сделала? Ну… избавилась, да?

– Да, – сказала Лера.

– Дамы, давайте обедать! Ириш, веди нас к себе! Марина, в Ирином ресторане потрясающие шашлыки и ачма!

– Самую лучшую ачму в городе я уже попробовала, – призналась Маня. – Ее готовит жена одного старика. Старик варит кофе, а старуха встает до света и готовит. И когда ачма выходит из печки, она прям так и говорит: съешь меня, съешь меня!..

– Марина?..

– Я прошу прощения, но мне правда нужно работать!

И Маня быстро, чтоб не остановили, зашагала по коридору в сторону своего номера. Волька потрусил за ней.

– Лерочка, ну, не убивайся ты! Купим новую собачку! Не переживай, детка.

– Что ты скажешь? – спросил Вадим, когда Маня скрылась. – Ну, ведь я прав?

Ирина улыбнулась, нацепила темные очки и тряхнула головой, чтобы платиновые пряди расположились идеально.

– Тяжелый случай, – согласилась она. – Но мы же стараемся, да, Вадик?.. Нам нельзя отступать, некуда нам отступать.