Глава 11

– Кто, кто? – вся вытягиваясь к горничной, взволнованно спрашивала Мари. – Не тяни ты, говори скорей, что за манера интересничать!..

– Да погодите вы, барышня, – зашептала в ответ Дуняша, – вот домой доберемся. Тута и разговору быть никакого не может, кучер-то ихний, не наш.

И она выразительно скосила глаза на широкую спину человека на козлах.

Мари выпрямилась на атласных подушках.

Дуняша права, придется терпеть.

Но и так она узнала довольно много важного.

В тот злополучный день у Лупеску были гости, не только Мишель, но еще и Адель, как Мари считала, злой дух Пятигорска, да еще де Гелль, который всегда таскается за Аделью.

Нужно будет спросить у отца или брата, чем именно занимается на Кавказе этот господинчик. Кажется, какими-то закупками, то ли, напротив, продает нечто такое… прозаическое, вроде сукна или серы.

Нет, Мари не могла вспомнить.

Самое гадкое – фуражка. Как на месте убийства глупого Лупеску могла оказаться фуражка? Да еще именно такая, как у Мишеля?

Ведь он ускакал «при полной амуниции», конюх видел его.

…Ах, почему никому не пришло в голову расспросить прислугу, дворовых?!

Впрочем, это объяснимо.

Расспрашивать людей о жизни господ – l'absurdite, дикость. Эдак неизвестно до чего можно дойти, пожалуй, до того, что Дуняшина болтовня станет вровень со словами княжны Васильчиковой и будет пользоваться тем же доверием!

С'est impossible.

И кто-то из гостей вернулся в дом, конюх утверждает, что так бывало не раз. А может быть, какой-то вовсе другой человек, не гость подъехал со стороны калитки, потому что не хотел, чтобы его видели в доме Лупеску.

Чьи это могу быть козни?

Адели? Самой Юлии?.. Она даже траур по мужу не носит, потому что «в здешнем климате… невыносимо жарко… только за Волгой, в медвежьих углах, и носят»…

Мари передернула плечами от отвращения.

Бедный Мишель, зачем он окружил себя такими… негодными женщинами?

Коляска Лупеску мягко зашуршала по розовому гравию, которым был засыпан подъезд к дому князей Васильчиковых, с пологих ступеней уже сбегал Семен. Одет в ливрею и белые перчатки, отец в своем пристрастии к порядку и правилам приличия был строг до педантичности.

Возможно, поэтому и дела у него всегда шли отлично!

Дуняша подхватила узел с бельем и, неловко подбирая юбки и оступаясь, задом полезла из коляски.

Семен, не дрогнув лицом, помог ей спуститься.

Дуняша посмотрела на него и прыснула, но вышколенный лакей остался невозмутим.

– Дома ли папа? – подавая руку, осведомилась Мари.

– Его сиятельство изволили выехать. Ее сиятельство в своих покоях.

Мама терпеть не могла жару, хотя много лет прожила на Кавказе, и старалась как можно больше времени проводить в прохладных, чистых, уставленных цветами комнатах.

Мари это было даже на руку.

– Дуняша, я посижу в саду, принеси мне лимонной воды со льдом.

– Пополдничать не желаете, барышня?

– Нет, только воды.

В саду у Васильчиковых не было прелестного фонтана, но в густой тени абрикоса вольготно раскинулись турецкие диваны с подушками, столы с наборными крышками цветного стекла, был постлан ковер и стояла французская качалка, вся обшитая по сиденью фестонами и бомбошками.

Мари любила именно качалку! Она напоминала детство в усадьбе Милое под Смоленском. Из всех княжеских домов Милое было самым лучшим, Мари и Александр, брат, оба там выросли.

Как только запыхавшаяся Дуняша принесла поднос с запотевшим кувшином и стаканами, Мари усадила ее рядом с собой и налила обеим лимонаду.

Дуняша выпила залпом и крепко утерла губы концом платка. Мари слегка пригубила.

– Ну? Говори же скорей! Кто там был?

– Не знаю я, барышня.

– Как?!

– Да вы погодите отчаиваться-то, – придвигаясь поближе, затараторила горничная, – вот вы послушайте сначала. Стало быть, когда вы в беседке-то остались, а румунка горничную свою за лекарствиями услала…

– Какая… румунка? Что ты городишь?

– Дак ведь покойник кто был? Румунец! Ну, убиенный-то! Стало быть, и жена его румунка!

– Что ты плетешь, ей-богу, слушать тошно.

– А вы все ж послушайте! Когда Марфушка лекарствия понесла в сад, я перекрестилась и думаю – ну, пропадай моя головушка, сунусь хоть куда, в случае потом скажу, кухню, мол, искала, или девичью.

– Ну, дальше, дальше!

– Одну-то комнату я минула, никого там не было. Окна все нараспашку стоят, жарынь, как в бане, а подоконники до того мухами засиженные, что глядеть тошно, тьфу!..

– Дуняша!

– А чего вы меня осекаете, я рассказываю как было!.. Так эту комнату я прошла, да и шасть во вторую, – Дуняша сделала таинственное лицо. – А она скрозная, две двери-то, одна тут и еще там другая.

– Сквозная, – машинально поправила Мари.

– А возле тоей двери, которая дальняя, такой словно бы столик приставлен. Но не столик, а как вот у нас в буфетной по левую руку…

– Дуня!..

– А на столике полный прибор сервирован – кофейник, чашки две, стаканов тоже два, на таких ножках тонких, гляди вот-вот подломятся. Ну, само собой, бутылка.

– Какая бутылка?

– Пустая, – доложила Дуняша. – Выпитая вся.

– Из-под шампанского?

– Да не разбираюсь я, барышня! Зеленая, горлышко длинное.

– Похоже, шампанское, – все более увлекаясь, прошептала Мари. – А дальше, дальше?

– Ну, думаю, пропади все пропадом, погляжу!.. Подкрадуся да и гляну в щелку! – Дуняша вскочила с дивана и стала изображать, как она кралась, как нагибалась к замочной скважине, как наставляла ухо. Княжна следила за ней с восторгом. – И вот слышу я, ходить там кто-то, за дверью-то, и так… широко ступает, не как барышня, а как офицер военный.

– Стала бы Юлия шампанское с барышнями распивать! Конечно, мужчина!..

– Я и говорю! А окна все распахнуты, занавеси так и полощут, так и полощут, одно слово – скрозняк!

– Сквозняк, Господи помилуй!

– И гляжу, а дверь так тихохонько приоткрывается, ветром ее открывает! И слышу там, в тоей комнате, запел кто-то.

– Запел? – оторопела Мари.

– Ну да! И бас такой важный, по-хранцуски поет. А мож, по-немецки. Помните, у Николеньки немец был, тоже все пел?

– При чем тут Николенькин гувернер, ты сказывай, что дальше, кого ты там увидала?

– Я в стенку-то так и вжалася, чтоб не углядел он меня, певец этот. А дверь все шире ветром отворяется. И вот вижу я стул, а на стуле мундир военный и сабля прислонутая рядом стоит.

– Мундир русский?

– Да вот как у нашего молодого князя, один в один.

– Стало быть, полка, где и Мишель служит?!

– Того не могу сказать, барышня. Но вот как у нашего князиньки, это точно! Я мундир энтот как собственное платье знаю, до скольки разов мне Василий его давал держать, когда щеткой проходил! Одному-то несподручно, так он меня завсегда зовет, а я и не отказываюсь, эдакую-то красоту хоть в руках подержать! Да ежели б у меня был жених при таком мундире!..

– Дуняша, замолчишь ли ты!

– На полу штаны валялись, их тоже увидала, капот дамский весь разметанный, кажись, гитара, а потом дверь-то бах, нараспашку распахнулась и в стенку ударилася! Ну, думаю, пропала я теперь! Офицер заметит, что подглядываю, и морду мне разобьет! Так я шасть за диван, на пол пала и притаилася, лежу. Тут выглядывает красавец писаный, как с картинки, и при усах, и завитой. Только вот как есть… – горничная опустила глаза и закрылась рукой, смутилась.

– Что?

– Как и сказать-то, не знаю… да и не пристало барышне такое слушать…

– Дезабилье? – фыркнула Мари. – Голый?

– В чем мать родила, вот вам крест святой! – Дуняша размашисто перекрестилась. – Выглянул, стал быть, очами посверкал на разные стороны, меня не заметил, слава те Господи. Хлоп, закрыл дверь и на замок запер, ключ проскрипел, я слыхала. Но кавалер знатной красоты!

– Ты всю красоту как следует разглядела? – поддела девушку княжна. – Ничего не пропустила?

– Такое скажете, барышня!

– Ты вот что. Ты кавалера раньше никогда не видела? Нигде?

– Да хде ж мне его видеть, не в бане же и не в полку! Он небось тоже знатный князь аль вельможа, а мы люди маленькие…

– Хотя бы и у нас! К Александру из полка то и дело наведываются, и вечера у нас бывают, и журфиксы. С визитами к мама и папа весь Кавказ ездит! Не припоминаешь?

У горничной сделалось растерянное лицо.

– Ты вот представь его себе не голышом, а при мундире! Или верхом. Можешь?..

Дуняша покраснела как помидор.

– Нам господ в голове представлять не велено, хоть в мундирах, хоть верхами, хоть… как!.. А я девушка незамужняя, мне уж совсем не пристало!

– Дуняша, да ведь я тебя не просто так расспрашиваю, из озорства или чтоб подшутить! Мне знать надо! Иначе Мишеля Лермата в крепость заточат, а то и на каторгу!..

– Свят, свят, свят, избавь Господь нас от такого горя…

– А фуражку? – вдруг вспомнила Мари. – Мундир, палаш, лосины, а фуражки ты в той комнате не заметила? На полу или, может быть, на стуле?

Дуняша собрала лоб складками:

– Не, барышня, фуражки не видала.

– Если офицер, – заговорила княжна негромко, – того же полка, что брат и Мишель, фуражка возле тела вполне могла принадлежать ему. Значит, он и стрелял в глупого Лупеску!.. Только вот как теперь узнать, кто он. Дуняша, как бы нам узнать?

– Да как мы узнаем, барышня?.. Караулить его не станешь!..

– Ах, не станешь, ты права, – согласилась Мари. – Но, выходит, у кого-то из офицеров полка пропала фуражка! А ежели полковник вызовет или смотр у них, он же с непокрытой головой не покажется. Значит, ему новая нужна. Ту-то ведь жандармы забрали.

– Чего-то не пойму, барышня.

Мари встала и принялась ходить ко ковру.

– Ты вот что, Дуня. Разузнай потихоньку, кто у нас в городе военным форму пошивает. Наверняка таких портных немного, а может статься, всего один.

– Как же мне разузнать-то, барышня?!

– А ты вот что. Ты спроси у Василия, братнина денщика, который тебя зовет мундир чистить! Скажи так: мол, княжна хочет молодому князю подарок на именины заказать, эполеты с золотым шитьем!

– Именины-то у молодого князя эвон когда!..

Мари неслышно топнула ногой в ковер:

– Портной не знает, когда у нашего Александра именины, а Василию скажешь, княжна, мол, заранее хлопочет.

Дуняша подумала немного, а поняв, просияла:

– Так и сделаю, барышня. А потом чего делать будем?

– А потом мы с тобой отправимся да и закажем эполеты! Да еще и шитые золотом!

– Шитые больно дорого встанут! И на кой нам эполеты эти?..

– Эполеты – предлог, – непонятно объяснила княжна. – Просто предлог. А у портного мы спросим, кто из офицеров на днях новую фуражку заказывал!.. Так и узнаем имя твоего… Аполлона Бельведерского в усах и при завивке!

– Барышня, никакого такого Полона я знать не знаю, ведать не ведаю…

– Ты побеги, поговори скорее с Василием, только поаккуратней, Дуняша. Если папа узнает, под замок меня запрет. А под замок сейчас нельзя, милая, мне Мишеля спасти надобно…