Глава 13

Телефон зазвонил, когда, обливаясь потом, он поднимался по широкой лестнице к памятнику Ленина.

– Дим, привет, я освободилась! – в ухо ему радостно сообщила Маня Поливанова. – Послушайте, а что будет, если вы, допустим, потеряете фуражку?

– Какую фуражку? – Раневский остановился, вытер лоб тыльной сторон ладони, стряхнул с пальцев горячие капли.

– Форменную! Ну, допустим, вы перегнетесь через парапет, и фуражку унесет в море! Что вы станете делать?

…Тут он вдруг подумал, что… не сможет без Мани жить.

Без ее голоса, странных идей и дурацких вопросов.

Просто потонет, как фуражка, которую отчего-то унесло в море.

– Во-первых, я постараюсь не перегибаться через парапеты в фуражке, а во-вторых, куплю новую.

– Значит, Мари все правильно придумала! Старый князь Васильчиков, ее отец, говорит, что она толковая, хоть и девка. А вы где, Дима? Ваш семинар закончился?

– Так точно. А я на лестнице.

Удивительно и непостижимо, но она сразу поняла, что за лестница!

– Если там вверху торчит вождь мирового пролетариата, то я сейчас приду, ждите! Там есть скамейки.

Он огляделся по сторонам.

– Вождь торчит, скамеек полно.

– Нам все равно нужно к собаке.

…А ему уже все равно, куда именно ей нужно, к какой-такой собаке. Он сядет на скамейку, вытянет ноги и откроет глаза ровно в ту самую секунду, что она возникнет перед ним.

Самое главное, вот-вот он ее увидит.

Совсем немного подождать. Он ждал полтора года, осталось подождать еще несколько минут.

А потом еще полтора-два года, или три, а может, пять.

И все это время ему придется ждать.

Ожидая Маню, он женится под цветущей аркой – «в знак любви и верности, жених, поцелуйте невесту», – купит детям электронное пианино, потому что они должны «правильно развиваться», и повезет супругу в Сочи. Он будет скучать смертной скукой, тосковать болотной тоской и все ждать и гадать, когда наступит правильное время, чтобы позвонить Мане Поливановой и услышать, что им срочно нужно за собакой.

Или вытаскивать из моря фуражку.

Или в домик Лермонтова.

Жизнь имеет смысл, только если все это будет и если дети будут похожи на Маню…

Он открыл глаза.

Маня переминалась с ноги на ногу прямо перед его носом.

– Вы так сладко задремали.

Он подвинулся, давая ей место.

Она уселась и смахнула с его джинсовых колен оборку своего льняного платья, которую шевелил ветер. Майор проводил оборку глазами.

– Здесь недалеко, – сказала Маня. – Мне нужно навестить одну мою подопечную собаку. И сейчас подойдет девушка, вы не обращайте внимания. На самом деле это ее собака, а у девушки одна забота – выйти замуж за богатого. На самом деле две еще похудеть. Поэтому собака почти умерла от истощения, но сейчас она в надежных руках, ее спасает доктор Пушкин.

– Все ясно.

Маня засмеялась:

– Я понимаю, вам странно! Но когда я пишу, мне трудно сосредоточиться на чем-то, кроме текста. Вот и расследование мое никуда не продвигается, потому что мне нужно… туда, в текст. Жалко, что я не могу показать вам то, что вижу. Мне так хочется! Но никто, кроме меня… не видит.

– А ваш знаменитый Алекс? Он же великий писатель. Тоже не видит?

Маня покачала головой:

– Может, он и увидел бы. Но он… не смотрит. Не хочет смотреть.

– А…

…Немедленно под арку, жениться!.. Вот хорошо бы прямо завтра! Жених, поцелуйте невесту! И петь романс «В аллеях притихшего сада»! И в Сочи!

Иначе все это добром не кончится.

Сверху, от памятника, к ним припорхала тоненькая и легкая, как эльф, девушка, очень хорошенькая.

– Здравствуйте, – прощебетала она и посмотрела на Раневского с интересом. – Меня зовут Лера.

– Дмитрий.

– Дима, – Маня поднялась и закинула на плечо ремень портфельчика, – вы богатый?

– Оклад плюс премиальные.

– Лера, даже не тратьте силы! Майор не годится в женихи. У него оклад и премиальные.

– Отпускные, командировочные, – напомнил Раневский.

Ему было так отлично рядом с Маней, что он даже жмурился от удовольствия.

– А есть перспектива дослужиться до генерала?

– Вероятность ноль целых пять десятых процента.

– Видите, еще и неперспективный! Мама не разрешит.

Лера, пылая от смущения, даже слова вымолвить не могла.

– Маня, – сказал Раневский, – вы пугаете девушку. Девушка, не слушайте. Когда Мария пишет, ей трудно сосредоточиться на чем-то другом, кроме текста. Сейчас она пытается сосредоточиться на вас, но не получается.

Маня засмеялась и взяла его под руку:

– Так хорошо, что вы приехали! С вами как-то… надежно. И смешно.

– Я еще ни разу не спросил вас, как вы начали писать и где вы берете сюжеты.

– А вы спросите, – поддразнила она.

– Спрошу, – пообещал он.

В ветеринарную клинику они зашли опять через служебный вход. Медсестра поднялась навстречу. Маня моментально приметила на столе небольшую стопку потрепанных книг в знакомых обложках и выругала себя за то, что сама не догадалась зайти в книжный, купить и подарить!

Эгоистка, думаешь только о себе!

– Василий Иванович на приеме, я скажу, что вы пришли. Посидите пока.

– А как Лидо? – спросила Лера. – Ей… не хуже?..

– Лучше, лучше. Василий Иванович сам все расскажет. Собачка сейчас в стационаре. Греем, капаем витамины и общеукрепляющие. Она молодцом, борется. Я сейчас, вы подождите.

– Кто такая Лидо? – на ухо спросил Маню Раневский.

От Маниного уха дивно пахло.

– Сейчас сами увидите. Только в обморок не падайте.

Вскоре явился доктор в зеленой робе и маске, вид грозный.

– Ну чего, живодеры? – загремел он еще из коридора. – Довели животное, а теперь ходите, канючите, деньги платите!..

Маня мигом вскочила, перехватила его по дороге и крепко пожала руку, заглядывая в лицо.

– Собака ничего? – И снова заглянула. – Ничего, да?..

– Да ну вас, – отмахнулся доктор, – что вы на меня глядите как на Николая Угодника! Делаем что можем. А я, ей-богу, заявлю! У нас издевательства над животными запрещены!

– А вот и майор, – подталкивая Раневского к грозному доктору, радостно сообщила Маня. – Для заявления! Самый настоящий, из Следственного комитета! Дима, знакомьтесь, это доктор Пушкин Василий Иванович. Замечательный ветеринар.

– Майор Раневский Дмитрий Львович. Какое заявление вы хотите сделать?

Доктор смешался и сдвинул на шею маску.

– Жена ваша принесла собаку, да вы знаете, наверное. В последней степени истощения! В самой последней!.. Мы вытаскиваем, но хотел бы я знать, кто это так с животными обращается! – Он грозно вытаращил глаза на Леру. – Сдается мне, я знаю кто, но все отнекиваются и покрывают!

Майор тоже мельком взглянул на девушку. Она вся изнемогала и трепетала.

– Жена ваша молодцом, конечно. Собаку подхватила и нам доставила. Кстати, как ваша нога, дама-писательница? Лед прикладываете? – И, обращаясь к Раневскому: – Вы бы последили за ней. Молодая совсем, а хромает. Возраст придет, вообще ходить не сможет!..

– Я послежу, – пообещал Раневский. – Лед будем прикладывать. – И Мане с упреком: – Что же ты про лед мне ни слова не сказала? Я бы ледогенератор купил! Вот она такая, доктор. Ничего толком не добьешься!

– Зато человек хороший, – не согласился Василий Иванович. – Принесла животное почти дохлое, в косынку завернула, тут всех на ноги подняла! Ну, навестить хотите? Настя, провожай в стационар, а мне некогда, у меня на приеме попугай с тепловым ударом!

Чтобы попасть в собачий стационар, нужно было напялить стерильные халаты и бахилы. В голубом безразмерном халате Маня стала похожа на кита, выбросившегося на берег. Она с трудом дышала, так было жарко, и никак не могла натянуть на шлепанцы пакет.

Раневский нагнулся и помог. Она держалась за его плечо и послушно подняла сначала одну, потом другую ногу.

В небольшой комнате на длинном медицинском столе помещались две или три клетки, все пустые.

Раневский ничего не понял – а где собака-то?..

– Да вон она, в первом боксе, – зашипела Маня. – Вы не заметили!..

И впрямь на дне клетки обнаружилось странное существо, не похожее ни на одно известное Дмитрию Львовичу.

Существо состояло из тонких птичьих костей, крохотного лысого черепа и чешуйчатой грязной кожи.

Майор подошел поближе и, преодолевая отвращение, посмотрел получше.

Кожа на черепе пришла в движение, открылся мутный глаз. Существо судорожно вздохнуло.

– Ты моя хорошая, – неистово зашептала Маня, оттесняя майора плечом, – ты моя дорогая. Ты держись, держись. Тут доктор Пушкин и медсестра Настя. Они тебе не дадут пропасть. Ты, главное, не сдавайся, ты старайся, старайся.

Глаз шевельнулся и словно нащупал Маню.

– Ты сейчас терпи, все терпи, – продолжала та. – А потом мы тебя откормим, будешь есть и спать, есть и спать в тепле. И поправишься быстро. Что ты любишь? Печенку любишь? Или куриный бульон? Ах да, ты же не знаешь! Ну, ничего, я тебя научу, станешь гурманом и сибаритом. И главное, толстой-претолстой, ну, как я!..

С носа и подбородка капали крупные капли, то ли слезы, то ли пот, оставляли на медицинском столе частые лужицы.

Что-то вдруг зашевелилось, словно отдельно от существа, и стало понятно, что это хвост – тонкий «крысиный» хвост слабо шевелился. Существо радовалось Мане и слушало ее.

Майор повернулся и вышел за дверь.

Сердито сопя, он содрал с себя халат, запихал в пластиковый бак «Для отходов класса „А“», сотрясая шкафы, прогремел шагами по коридору, перепутал двери и оказался в кабинете, где доктор Пушкин осматривал попугая.

И доктор, и сестра, и сопровождающие попугая лица уставились на него. Должно быть, вид у него был неважный.

– Кто принес вам эту… собаку?!

Пушкин поправил на носу маску.

– Так ведь… жена ваша, знаменитая писательница. Я же сказал! А вы не в курсе?

– Я в курсе! – рявкнул на него Раневский. – Где она ее взяла?!

– Сказала, возле памятника Ленину, на скамейке.

– Чья собака?!

– Да не говорит…

– Я ей покажу – не говорит! – прорычал майор.

И пошел было прочь, но опять ошибся, наотмашь распахнул дверь в приемную, где толкались люди и звери.

– Вам туда! – Василий Иванович подбородком показал, куда именно майору нужно. – Вы остыньте пока, я подойду. Настя, подушку со льдом ему!

Хорошенькая девушка Лера сидела подле сестринского стола и лила слезы.

– Где Маня?

– Она… там еще… с Лидо… Она с ней говорит, а я… я не могу… мне страшно, я малодушная.

– Вы слабоумная, – сказал майор очень тихо. Он всегда в бешенстве начинал говорить очень тихо. – И если этот доктор на самом деле заявит, я у него заявление приму! И прослежу, чтобы ему дали ход!

– Да это не я, не я, – заголосила Лера, – это мама! Лидо была у мамы, а мама считает, что самое страшное – перекормить. Говорит, что всем нужно рты позашивать! Она говорит, что разожраться проще простого, а как потом худеть?!

– А при чем тут собака?! – осведомился майор еще тише. – Собак нужно кормить! И лошадей! И попугаев!.. Да и людям тоже приходится есть. Чтобы не умереть с голоду.

Лера повернула к нему залитое слезами лицо:

– Я ее оставила маме! Мама хотела как лучше! Она просто не знает, у нас никогда не было собаки…

– Что здесь происходит? – Маня подошла, на ходу развязывая тесемки халата, мокрая с головы до ног и красная как помидор. – Вы ругаетесь?

– Нет, – отрезал Раневский.

– Он хочет дело завести, – проикала Лера. – Пожалуйста, пожалуйста, не надо! Мама мне сказала собаку выбросить, а я все не могла. А потом прибежала ваша жена и отнесла сюда. Если мама узнает, что я не выбросила, она меня убьет!.. А если еще штраф!..

Майор и писательница стояли над рыдающей девушкой, как две скалы – очень высокие и очень каменные.

Они стояли и молчали.

Молчали они так, что было бы в сто раз лучше, если бы орали и бесились.

Медсестра принесла резиновый блин, наполненный льдом, и сунула Мане.

– Василий Иванович сказал приложить.

Маня с недоумением посмотрела на блин, а потом приложила к одной жаркой щеке, а потом к другой. И на секунду закрыла глаза.

Потянула Раневского за руку, он покорно шагнул, легонько толкнула на стул, водрузила блин ему на голову и почесала мокрую майорскую шею под волосами – утешила.

Он тут же закрыл глаза.

Время шло. Все молчали. Ничего не происходило.

Лера утерла личико салфеткой, немного повсхлипывала для порядка, поправила сарафан, посмотрела на Маню и Раневского и перевела взгляд на плакат «Анатомическое устройство млекопитающего».

Все еще ничего не происходило.

– Ему плохо, да? – в конце концов спросила Лера у Мани деликатным шепотом. – Давление?

Маня сосредоточенно кивнула.

Одной рукой она держала ледяной блин на голове майора, а другой все гладила сзади его мокрую шею.

– Остыли? – прогремел из коридора бас доктора Пушкина. – Да что вы его чешете, мадам, он не киса! Дома почешете! Сейчас же приложите лед к колену!

Раневский поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Маня медленно подумала, что такую сильную эротическую сцену, которую они только что вдвоем пережили, она, пожалуй, не смогла бы описать в романе, ибо описывать решительно нечего.

Тем не менее сцена была. Глубоко эротическая.

Маня неловко села и пристроила блин на сарафан.

– Значит, гоните деньги за следующий день, – распорядился доктор, – препаратов никаких не надо, все есть, но хорошо бы купить электрическое одеяло с регулятором. У нас резиновые грелки, приходится каждые два часа менять. Принесете?

– Я не знаю.

– А кто знает? – удивился доктор. – Пушкин, что ли?

Тут Маня очнулась.

Блин поехал с колена, упал и больно стукнул ее по большому пальцу, она отдернула ногу, железный стул загремел.

– Спасибо вам, – фальшиво и громко заговорила она, как не вовремя включенный приемник. – Если бы не вы, совсем бы умерла собака, а так жива! Я заплачу, конечно, заплачу! Вот она поправится, и я вас приглашу в ресторан, в самый лучший! Или на концерт в филармонию! Или куда хотите! И сфотографируюсь для вашей клиники, и благодарность напишу!

– Эк разошлась ваша-то, – подмигнул растерянному майору доктор. – В ресторан я лучше вас сам приглашу, я знаю, в какой! Эх, хорошо бы Толик Истомин уже открылся! Собирается последние лет пять, и все ни с места. Вот туда бы я вас сводил! А так везде примерно одинаково.

– Почему?! – вдруг встрепенулась заскучавшая было Лера. – У моей мамы лучший ресторан в городе!

– Это какой-такой?

– «Восточный базар»!

– Неплохой, – согласился Пушкин. – А все едино Толик лучше готовит.

– Анатолий Истомин, знаменитый повар? – на всякий случай уточнила Маня. – Вы с ним знакомы?

– Да мы с одной школы, с одного района! В армию вместе уходили! Только они с Лехой после дембеля в повара подались, а я в медицинский поступил.

– И вы до сих пор дружите?! – продолжала разведку боем Маня.

– Ну как… С Натахой его встречаемся иногда за кружечкой, а так Толик давно в Москве. Такой орел стал! По телику каждый день показывают.

– Он часто приезжает? – вступил Раневский.

– Ну, я давно в городе не встречал. А Натаха его здесь. Говорили, что развелись они, какая-то у него там новая, модная, молодежная, с губами, – тут доктор Пушкин скользнул глазами по Лере, – только я не верю, а у Наташки не спрашиваю. Хотя она в последнее время грустненькая такая, мало ли, всякое бывает, конечно…

– А почему вы не верите, Василий Иванович? – перебила писательница. – Что у Толика модная и молодежная жена?

– Да у них с Натахой такая любовь всю жизнь! Еще со школы! По людям сразу видно, вы же писательница, должны знать.

– Да-а, – подтвердила Маня. – Я зна-аю!..

– Вот взять, к примеру, вас! – Доктор опять игриво подмигнул. – Я б за вами приударил, конечно, да вот его боюсь!

Он показал пальцем на майора и довольно засмеялся.

– Он на вас смотрит как тигра, а вы вообще его… за ушко'м почесываете в общественном, так сказать, учреждении! Куда тут между вами молодежную и модную всунуть? Некуда совать, то-то и оно-то…

Раневский покраснел, как тогда под ивой, тяжело, бурно, некрасиво.

– Значит, Истомин не приезжает и ресторан не открывает, – сказал он, чтобы сказать что-нибудь.

– Ресторан они с Лехой на двоих собирались открыть. А Леха взял и от сердца помер. Видно, Толику одному трудно, и воспоминания тяжелые, ведь какие дружбаны были. Настя, давай книги тащи, они сейчас уйдут, а мы обещали автографы взять!

– Толик Истомин и Леха… как его фамилия?.. и учились, и служили вместе?

Доктор раскрыл довольно потрепанную книгу с давней фотографией писательницы Покровской на обложке.

– Вот эту мне подпишите! Я заберу и вернусь на прием. Звягин его фамилия, Лехи. И служили, и потом в техникуме учились. Только Леха здесь остался, в Кисловодске шефом был в ресторане. Хороший ресторан, и готовил Леха на «пять», а Толик все равно на «пять с плюсом».

Маня подписала все книжки – вот эту Надежде Ивановне, а теперь Даше, а еще Аделине и ее маме Светлане, а потом Ползункову Василию Егоровичу, – и они вышли на улицу.

Некоторое время все молча брели – Раневский с Маней впереди и далеко друг от друга, Лера в кильватере, с телефоном в руках.

На ступеньках «Лермонтовских ванн» они остановились тем же порядком.

– К Сергею Рене пойдем? – не слишком уверенно спросила Маня у майора.

– Я у него уже был.

– Я же хотела вместе! – моментально расстроилась Маня. – Ты обещал!..

– Вот что, Маня. Нам бы поговорить, где потише. И без посторонних. Зайдем к тебе?

– Ты обещал, что мы пойдем вместе.

Полыхнув на солнце, дверь распахнулась, и показалась почти столь же ослепительная, как дверь, дама – все в золотом и платиновом, – а за ней уверенный добрый молодец.

По нему сразу было видно, что он знать не знает, что такое оклад плюс премиальные, и перспективы у него самые радужные.

– Марина! – воскликнул перспективный.

– Мама! – воскликнула Лера.

– Вадим! – воскликнула писательница Покровская.

– А мы за вами, – оживленно заговорила ослепительная дама. – Нет, Марина, на этот раз никаких отказов я не приму! И девочка моя так вас полюбила! Пошли скорее, шашлык перестоит, кебабы засохнут, кинза завянет.

– Водка согреется, – добавил мужик с удовольствием.

– Всего хорошего, – вежливо попрощался Раневский и сбежал со ступенек.

На него никто не обратил внимания.

Ирина обнимала Маню за плечи и слегка подталкивала в нужную сторону.

– Я прощу прощения, – вяло бормотала Маня. Раневский военным шагом уходил в сторону бульвара и не оглядывался. – Мне правда нужно работать, и у меня там собака одна…

– Господи, просто ужин! Вадим меня не простит, что я вас опять упустила! Он мне житья не дает, все рассказывает, как он о вас мечтает.

Мечтания Вадима Маня пропустила мимо ушей. Раневский почти скрылся в толпе.

…Ей-богу, в эту секунду больше всего на свете ей захотелось окликнуть его и ринуться вслед. Она не желала ни ужина, ни разговоров, ни ухаживаний Вадима.

Что-то неприятное и двусмысленное было в том, как Ирина держала ее за плечи, как говорила и увлекала за собой.

Секунда миновала, и Маня потеряла майора из виду.

…В конце концов, просто ужин. Ну, зачем она так уж ломается!..

И вообще майор обещал взять ее с собой и не подумал сдержать обещания!

– Хорошо, – согласилась Маня. – Тем более я не обедала.

Ирина была за рулем роскошной машины – золотого цвета, естественно, номер «111». Маня удобно пристроила ногу, которая все же ныла, подставила лицо под холодную струю кондиционера. Ехали довольно долго, а потом и вовсе выехали из города, и оказалось, что едут они не в ресторан, а на пикник к подножию Машука.

– Говорят, там где-то поблизости поэта Лермонтова пристрелили, – рассказывала Ирина. – Никто точно не знает, а гиды туристов за нос водят, все разные места показывают!

– А почему его пристрелили? Поэта Лермонтова? – спросила Маня негромко.

– Да столько времени прошло, кто ж знает! Наверняка по любовному вопросу чего-то не поделили. Мужики в те времена горячие были, вот совсем как наш Вадик. Нынешние все больше вялые, слабые, и взять с них нечего.

– Нечего, – согласилась Маня.

Горячность Вадика ее позабавила.

…Прав, прав доктор Пушкин!.. По писательской привычке все замечать, она давно заметила, что Вадика вовсе не интересует. Что-то ему от нее нужно, вот он и ходит кругами, даже подругу Ирину на помощь позвал.

Она только Раневского не замечала. До сегодняшнего дня.

– Чтоб за женщиной красиво ухаживать, у мужчины должны быть три ключа – от офиса, от дома и от машины, так одна знаменитая сваха по телевизору говорит. А если нету, так и соваться нечего!.. И я девочке своей говорю то и дело – выходить нужно только за богатого. За бо-га-то-го! Чего голытьбу-то плодить и на бедняка упахиваться?

– А если богатых разобрали?

– Ну, не всех же! Да и красота наша всегда при нас, мы любую за пояс заткнем, никто не устоит.

– А если богатые неподходящие?

– Что значит, неподходящие?! – изумилась Ирина. – Не-е-ет, если с деньгами, все подходящие!

Вот доктор Пушкин откачает собаку Лидо, придумала Маня, она обрастет шерстью, будет гладкая, пухлая, как булочка, веселая, игривая, и я ее подарю Димке. В смысле, майору. Это будет очень смешно – такой здоровенный мужик и маленькая-премаленькая собака.

Лев и собачка.

Особенно смешно будет гулять – майор с Лидо и Маня с Волькой!..

«Я всегда знал, что тебя привлекают самые примитивные особи, – высказался из своего угла Алекс Шан-Гирей, великий писатель и мужчина Маниной жизни. – Самые примитивные особи и самые примитивные эмоции! Ты то хохочешь, то рыдаешь, никаких полутонов, никакого потайного смысла! Поэтому ты и книжки пишешь примитивные, для дураков, которым лень думать и неохота осознавать ужас жизни, которая неизбежно кончится смертью, готической пустотой, черной дырой. Тебя и читают только потому, что дураков во все времена больше, а им нужны примитивные развлечения!»

– Заткнись, – сквозь зубы приказала ему Маня.

Ирина от неожиданности даже рулем вильнула и посмотрела на писательницу с изумлением.

– Это я не вам, – спохватилась Маня. – Я просто думаю о том, о чем не хочу думать.

– Как это? – не поняла Ирина. – Не хотите и не думайте, голова-то ваша!..

– Голова ты моя, голова, – под нос себе пропела Маня, – отпилить бы тебя на дрова…

Машина, немного поскакав по плохой дороге, остановилась на краю поляны, за которой начинались колючие заросли и подъем в гору. На сухой траве были расстелены скатерти и одеяла, неподалеку аппетитно дымил мангал и хлопотали какие-то люди.

– Прям банкет, – выбираясь из машины, сказала Маня.

– Вадик настоял, – Ирина улыбнулась плотоядно. – Мечтает показать вам наши красоты.

Подкатил Вадик и потащил из багажника ящик с шампанским.

– Ледяное, только из холодильника, – похвастался он и встряхнул ящик. Бутылки зазвенели.

…Интересно, какое шампанское Юлия Лупеску выставила своему кавалеру? «Вдову»? «Моет»? Жаль, что Дуняша не разбирается!..

Ирина распоряжалась людьми у мангала, показывала пальцем то на одно, то на другое, на скатертях было наставлено очень много красивой еды. Сколько же ожидается гостей?..

Вадим лихо, по-гусарски, сорвал пробку с шампанского – она улетела в кусты – и щедрой рукой разлил в бокалы.

– Ну, Марина, вздрогнем? За ваш приезд в наш благословенный край!

Маня взяла у него моментально запотевший стакан и глотнула. Ледяное острое вино приятно обожгло горло.

Сто лет она не пила шампанского.

– Вам здесь нравится?

Она кивнула.

– А город вам как?

– Очень понравился, спасибо.

– Где вы побывали, кроме домика Лермонтова?

Маня пожала плечами и с бокалом в руке направилась в сторону камней, громоздившихся у края поляны. Между ними проросли тоненькие слабые деревца, и оттуда тянуло прохладой.

Вадим потоптался на месте.

…Дура. Так и дал бы ей в дыню, чтоб очухалась! Я от нее вскроюсь скоро, а она все ни с места! Вот чего ей надо?.. Наверняка за ней в жизни никто не ухаживал, комплиментов не отваливал, на пикники не приглашал! А она – что есть я, что нет меня, не замечает! Да она давно бы должна меня в койку завалить, в зеркало бы на себя посмотрела – ну, такой неформат, кто на нее поведется, на такую?!

– Марина, идите к нам! – радостно позвала от мангала хозяйка бала. – Вадик, что ты не ухаживаешь? У Мариночки уже бокальчик опустел!

Маня всем сердцем раскаивалась, что дала себя уговорить на этот дурацкий пикник. Делать нечего, разговаривать не с кем, компания неподходящая, а они еще даже не приступили к веселью!

Сидели бы сейчас с майором на лавочке, ели мороженое, щурились на солнце, строили планы какие-нибудь…

Маня пристроила бокал на камень, раздвинула чахлые заросли – за камнями оказалось словно продолжение поляны. Оступаясь и хватаясь за ветки, она неловко полезла через валуны.