Глава 4
Маня очнулась и посмотрела на собеседника.
– Так какие?
– Простите, я не расслышала.
– Какие именно книги вы пишете? Кулинарные?
Тут она вдруг вспылила, с ней такое бывало:
– Я пишу пособия для начинающих балерин и оперных теноров. Я, видите ли, в прошлом сама оперная певица и балерина! Наследница Сергея Лемешева и Агриппины Вагановой.
…Странное дело!
Он то ли на самом деле ничего не понял, то ли решил подхватить шутку:
– Это хорошо. Сейчас учебные пособия в моде. Все читают коучей. А вы, оказывается, и сами коуч!
– А вы, Вадим? Книг не пишете?
– Нет, нет, – словно испугался он. – У нас здесь… бизнес. Понемногу благотворительностью занимаемся, вот музеям помогаем.
Принесли люля-кебаб, и Маня стала есть, обжигаясь и дуя на огненное мясо. Ее кавалер ел аккуратно и, пожалуй, лениво.
– У меня есть знакомая, – говорил он, красиво разрезая молодой огурчик, – она краевед. Мы ее попросим, и она поводит нас по городу. И обязательно нужно съездить в Кисловодск. Вы бывали?
– Бывали, – подтвердила Маня с набитым ртом. – Мои тети любили ездить на воды и меня с собой брали. Я совсем маленькая была, ничего не помню.
– Тогда вам обязательно нужно в Долину роз и вообще покататься по кисловодскому парку!
Маня подобрала кусочком лаваша подливку с тарелки – жалко, что кебаб кончился.
– А вечером давайте пройдемся по Цветнику! От Филармонии и вниз. Можно и до Провала дойти, это в другую сторону. Далековато, но вечером не слишком жарко.
Маня поправила очки, растрепала и без того растрепанные волосы и решила определить положение – собственное и этого человека, который так явно напрашивался в кавалеры.
– Вадим, спасибо вам за обед и за гостеприимство. – Она улыбнулась писательской улыбкой. – Мне нужно наладить здесь свою жизнь, начать работать и… сделать еще одно важное дело.
– Я вам не помешаю.
– Кроме того, я замужем, – добавила она ради пущей важности. – Моего мужа зовут Александр Шан-Гирей, он знаменитый писатель, может, слышали?
Он покачал головой:
– К сожалению! Мне совершенно некогда читать.
– Бывает, – посочувствовала Покровская.
– Я не собираюсь… разбивать вашу семью, – сказал Вадим насмешливо. – Я просто хочу показать свой город женщине, которая мне понравилась. Что вы имеете против?
– Я вам понравилась? – уточнила Маня.
– Именно так.
– Вот и прекрасно! – подытожила Маня. – Нам нужно идти, у нас еще вещи не разложены. Можно я сама за себя заплачу?
– Вот чего нельзя – того нельзя.
– До свидания, Вадим.
Она выбралась из-за стола, вытащила Вольку и пошла, хромая на левую ногу сильнее, чем ей хотелось бы.
Она точно знала, что Вадим смотрит ей в спину.
…Хорошо, если на спине нет мокрого пятна, жарко невыносимо!
Надо же, она ему понравилась! Кто бы мог подумать!..
Вадим проводил ее глазами, и, когда она отошла достаточно далеко, взялся за телефон.
– Да, нашел, – сказал он, достал зубочистку и стал лениво ковырять в зубах. – Она, точно она. Не, пока не повелась, но я ее сделаю. Ты ж понимаешь, я умею!.. Умею и имею! Слушай, через два дня я буду с ней спать, а через неделю она все подпишет. Я тебе говорю!
Он немного послушал, сломал в пепельнице зубочистку и расстегнул еще одну пуговицу на рубахе.
– По-моему, совсем дуреха. Я ей то, се, про красоту ее, а она только удивляется. Таких голыми руками бери, даже бабок не нужно. Такие словам верят, прикинь, только в уши дуй!
Он еще послушал.
– Да какая там красота!.. Два метра ростом, толстая, и морда красная, и еще стриженая! Помнишь, у нас прапор такой был в учебке, так вот, один в один! Ну да!..
Он нажал кнопку отбоя, кинул телефон на скатерть и подозвал официантку:
– Лапуль, сделай мне кофейку покрепче. Коньячку рюмочку и воды холодной. С вами, с бабами, свяжешься, последние силы потеряешь…
Вздохнул и расслабленно закурил.
Утром первым делом Маня позвонила лучшему другу Володе Береговому.
Береговой работал в издательстве начальником всех айтишников, Маню обожал по-братски и был готов ради нее на все – в рамках приличий, как неизменно уточняла Катька, жена Берегового.
– Володь, как мне найти в Пятигорске бывшую жену шеф-повара Анатолия Истомина?
– Которого убили надысь?
Умник Береговой любил время от времени выражаться как посконный и домотканый тульский крестьянин.
– А на что тебе его жена сдалась?
– Володь, ты можешь сказать, как мне ее найти? Что тебе подскажет всемирный разум?
– А почему в Пятигорске?
– Береговой, отвяжись от меня.
– Как звать-то хоть ее? Не знаешь?
Маня сказала, что не знает, но думает, что интернет знает все.
– Это то-о-очно, – протянул Береговой. Слышно было, как далеко, в Москве, он быстро набирает что-то на клавиатуре. – Интернет все-о-о-о знает… А где сама-то, Манечка? В деревне?
– В городе. Меня Анна услала за шалости на Кавказ.
– На какой Кавказ? Зачем на Кавказ?
– А всех на Кавказ ссылали! Вот Лермонтова, к примеру.
– Маня, ты где?
– В Пятигорске. Слушай, только Анне не говори, о чем я тебя спрашивала, ладно?
– Маня, когда я тебя сдавал?! И почему ты говоришь – бывшая жена? Настоящая у него жена, вот она, Наталья Истомина, лови. Она?
– А как я сейчас могу посмотреть?
Маня прям-таки почувствовала, как Береговой закатил глаза.
– Включи громкую связь, серость. Открой мой профиль хошь в Ватсапе, хошь в «телеге», я и туда, и сюда кинул. Перейди по ссылке, посмотри фотку. Она?
Маня, которая терпеть не могла гаджетов и не умела с ними ладить, с некоторым усилием проделала все, что он велел, и уставилась на фотографию.
– Подожди, подожди…
Женщина неописуемой красоты не могла быть женой Толяна Истомина!
По крайней мере, той самой, что объяснялась с ним в кустах сирени на стоянке возле студии!
Эта казалась лет на десять моложе, миллионов на сто дороже, каратов на двадцать ценнее и раз в пятьдесят увереннее в себе.
– Володь, у него точно не было никакой другой жены?
– Всемирный разум утверждает, что нет. А что? Не та?
– По-моему, нет, другая какая-то.
– Они вместе учились в кулинарном училище номер семь в Пятигорске. Поженились на втором курсе, потом он в армию ушел, потом в Москву переехал, потом сын родился… Нет, подожди, сначала сын, а потом в Москву. О разводе ни слова нет, другой жены тоже нет. Да ты смотри сама, чего я тебе декламирую, как чтец-декламатор!
– Адрес есть?
– Еще тебе адрес подай! Где я возьму?
Он еще немного постучал по клавишам у себя в Москве.
– Нашел, готово. Лови.
– Спасибо тебе, Володька, – прочувствованно сказала Маня. – Я твой должник.
– Ты там ничем противозаконным особенно не увлекайся, Манечка. Будешь брать штурмом Измаил, позови меня, я зайду с тыла.
И они попрощались.
…Итак, адрес какой-то жены Толяна есть, но вот что это за жена?
Та, на съемке, была совсем другая!
И почему в интернете, который на самом деле «всевидящее око», нет ни слова о разводе? Или они скрывали?
Только вот кто – они?
Толян с той женой, что приезжала в Москву, или Толян с этой женой, которая на фотографии?
И которая из них настоящая?
Выходит, они обе из Пятигорска? Или только та, страшненькая? Но адрес красотки тоже Пятигорский! Именно его прислал Береговой!..
Маня положила ноги на пуфик, мягкий, как облако над Машуком, и немного полюбовалась своими шлепанцами – хороши!.. Ноги так себе, а шлепанцы прямо игривые!..
Волька подошел и поддал носом один из шлепанцев.
…Когда на улицу голубей гонять? Я еще вчера приметил – там пропасть голубей! И всех до единого нужно разогнать и запугать как следует!
– Нам нужно работать, – объяснила ему Маня. – Мы обещали Анне сделать правильный выбор и начать новую жизнь. Понимаешь, высшие силы, они же тантрические энергии, нас не видят, когда мы не пишем. И значит, мы им не нужны, понимаешь? А если мы не нужны, нас незачем терпеть. Если нас перестанут терпеть, мы пропадем. Соображаешь?..
Высказанная вслух мысль Анны показалась совсем уж дикой и ни с чем не сообразной.
Волька задрал голову и посмотрел на хозяйку.
Она давно заметила, что его башка по форме напоминает глиняный кувшин, обтянутый щетинистой кожей, а глаза без ресниц и бровей словно прорези в щетине.
Очень красивая собака! Нет слов.
Маня повернулась к столу, открыла ноутбук, развернула чистую страницу и замерла.
…Сколько раз она уже все это проделывала – включала, открывала, разворачивала и уставлялась в белое пространство экрана, как замерзающий путник в пургу.
Ничего, ничего не начинало там происходить, за этой белой пеленой.
Слова не шли на ум, а те, что шли, никуда не годились и только портили своей мусорностью чистоту и пустоту. Их приходилось сначала менять местами, потом искать другие, а потом прогонять, уничтожать совсем!
И все начиналось сначала – белое пространство, мусор слов, ненужные, непонятные знаки, которые перестали ее слушаться!..
Вот как объяснить Анне, что она не способна написать ни слова, если она даже себе не может объяснить, что с ней произошло?!
Низко опустив голову и сжав руки, Маня посидела еще немного, а потом написала:
«В Пятигорске.
Мы приехали в Пятигорск и первым делом отправились к источнику „Александра“ по имени императрицы. Водные старожилы говорили, что источник горяч, 38 градусов по Реомюру. Множество источников рассеяно по всем вершинам, окружающим Пятигорск, и чистота и состояние их делают честь заботливости русского правительства. На самой неприступной высоте наставлены щегольские постройки, выложены террасы с насаженными деревьями. Один из павильонов, наверху высочайшей скалы, имеет осьмиугольную форму и снабжен колоннами, которые составляют эолову арфу.
Я справлялась о милом Мишеле, друге детства моем и брата, и мне донесли, что он женится, чему я нимало не поверила. Мне памятна еще петербургская история, когда он из баловства и шалости вздумал свататься к К. С., одновременно соотнесясь с бабушкой и умоляя ее ни за что не разрешать ему жениться!»
Не отрывая рук от клавиатуры и не останавливаясь, Маня писала неизвестно сколько времени – ей показалось пять минут.
Когда она очнулась, оказалось, что день давно перевалил за вторую половину, ее собака громко храпит под кондиционером и написан текст, отношения к которому писательница Покровская явно не имеет.
Некоторое время она сидела в полном оцепенении, ей страшно было даже взглянуть на монитор.
Потом все же подняла глаза и прочитала последнюю фразу, возле которой равномерно мигал курсор.
«Мишель Лермат джигитовал возле нашей коляски, бешеная скачка вообще была одним из излюбленнейших его развлечений».
Мария Поливанова захлопнула крышку компьютера, вскочила, торопясь и путаясь, кое-как напялила на себя одежду, толкнула в бок собаку и выскочила за дверь.
Ей нужно было срочно попасть в дом Лермонтова.
– Да вы не волнуйтесь, – Даниил сочувственно пожал ей руку. – Сейчас я вам все покажу.
– Мне бы поскорее, – попросила Маня и облизала пересохшие соленые губы. – Если можно.
– Торопитесь на процедуры?
– Нет, нет, – быстро выговорила она, – какие процедуры! Просто мне нужно… как можно быстрее…
– Марина, даже если бы нас уже закрыли на ремонт, я бы все равно вас провел! Я же здесь работаю!
– Какой ремонт? Ах, да, крыша! Мне вчера говорили, что будут переделывать.
– Уже начинаем понемногу. Пойдемте. Только собаку придется оставить, там тесно очень, и вообще нехорошо, когда собака в музее…
– Конечно! – предательски быстро согласилась Маня. – Собака вот тут побудет, в тенечке! Можно привязать ее к забору?
Крохотный домик – даже не совсем домик, а мазанка с небольшой деревянной терраской – словно надвигался на нее.
Отчего-то стало трудно дышать и сильно забилось сердце.
– С той стороны не было забора, и вот та постройка уже занята, в ней жили. Домовладелец Чиляев взял за весь «средний дом», как он писал, сто рублей серебром. Платил Алексей Столыпин, двоюродный брат Лермонтова, который по высочайшему распоряжению сопровождал его в полк. Все звали его Монго и очень любили. Он на самом деле был хороший человек…
Маня смотрела на домик, не отрываясь.
Почему-то вокруг него были навалены громадные связки какой-то сухой жесткой травы или кустарника.
– Тростник, – объявил Даниил. – Как раз на переделку крыши.
Маня задрала голову, приставила ладонь к глазам от нестерпимого солнца и посмотрела на крышу.
– Если хотите, можете посидеть, – экскурсовод показал на охапку и улыбнулся. – Вряд ли на нашем веку крышу будут менять еще раз. А так у вас останется воспоминание о том, что вы сидели на крыше лермонтовского дома.
– Я посижу, – согласилась Маня. – Только потом, можно? Давайте сначала зайдем.
– Ну конечно. Только осторожней, с нашим ростом там… не слишком развернешься. Лермонтов был невысок, а Монго, думаю, тоже все время головой бился!
Маня наклонилась и вошла в крохотную конурку.
С левой стороны под окошком было нечто вроде чайного стола с подносом и самоваром, справа, кажется, бок беленой печки.
– Как тесно, – поразилась она и оглянулась на Даниила. – Неужели они тут и вправду жили? Разве так… можно жить?
– Ну, по современным меркам, должно быть, нельзя, – ответил тот, как показалось Мане, с некоторым раздражением, – но тогда жили. И не жаловались! По пятигорском меркам, это была отменная квартира, чистая и удобная, в несколько комнат. Смотрите, вот тут под стеклом подорожная, которая была выписана Лермонтову и Столыпину для проезда в город.
Маня уткнулась почти носом – в домике был полумрак, а видела она плоховато.
– Тогда так писали его фамилию? Лермантов?
– По-разному тогда писали, и так тоже.
– А Лермат?
Даниил посмотрел на нее:
– Нет, такого написания не было никогда.
…Маня точно знала, что было!.. Было такое написание!..
…Или все же не было?
– Вот здесь квартировал Монго-Столыпин, мы даже шинель раздобыли тех времен и палаш. Да вы заходите, не бойтесь. А вот это офицерский дорожный сундук.
Маня, встиснувшись следом за Даниилом еще в одну крохотную комнатку, жадно оглядывалась по сторонам, словно ожидала чего-то необыкновенного.
Экскурсовод поглядывал на нее с насмешливым удивлением.
– Вы как будто ищете что-то, – сказал он наконец.
– А?.. Нет, нет, просто мне… интересно.
– Я очень рад.
Маня, подвинув его плечом, заглянула за дверь, выкрашенную белой краской.
– Кабинет?
– Ну да. Здесь Михаил Юрьевич писал. Вот за этим самым столом, он сохранился.
– Можно потрогать? – выпалила Маня. – Просто чуть-чуть?
– Потрогайте, – разрешил Даниил.
Она осторожно провела пальцами по выцветшему зеленому сукну, вздохнула и положила ладонь.
Ничего не произошло, только, кажется, голова немного закружилась. Должно быть, от духоты.
– За окном черешня цвела, он по утрам писал и завтракал черешнями. А дальше нечто вроде гостиной. Тут в карты играли и обедали, когда собирались гости, а собирались они каждый день! Молодые офицеры любили общество и жили открыто.
Гостиная тоже оказалась совсем крохотной и на удивление темной.
– Зато прохладно, – заметил Даниил, когда Маня спросила, отчего темно. – Совсем не так, как на улице. И стол ломберный тоже подлинный, за ним как раз игроки собрались. А в шкафу книги, которые он здесь написал, на Кавказе.
Шкаф, под стать комнате, тоже был весь темный, и корешки немногочисленных книг темные.
Все темное!..
И всего как-то очень… мало!..
Мало мебели, мало книг, мало вещей. Света мало!..
– Видите ли, – проговорил Даниил у нее за плечом, – современному человеку, особенно невежественному, кажется, что предки, их обычаи, нравы и образ жизни – пустые слова. Ну, то есть все жили точно так же, как теперь, только во времена варваров ходили в шкурах, в семибоярщину носили шапки до потолка, ну а уж потом французские платья с лентами!.. И писали не в телефонах, а на бересте, и все это происходило от дикости.
– Да, да, – машинально согласилась невежественная Маня.
– Но ведь люди на самом деле жили иначе!.. Вот, например, честь дамы требовала немедленной защиты, если была оскорблена. Просто плюнуть обидчику в лицо, или дать в глаз, или не заметить оскорбления было хуже смерти. Как это объяснить современному человеку?
– Не знаю, – призналась Маня и оглянулась по сторонам. – А там что?
– Выход на террасу. Но он закрыт. Мы группам почти никогда не открываем, боимся, что пол провалится. Пойдемте.
Даниил нашарил на связке длинный ключ, вложил в скважину, повернул, дверь нехотя распахнулась. С улицы пахнуло зноем и цветами.
Маня вытянула шею и шагнула на террасу.
– Мишель, вам несдобровать. Вы все проситесь на истории!
– Видите ли, милая Мари, мои истории происходят исключительно из опасения вам наскучить. Хорош бы я был, если б жил как наш добропорядочный друг доктор?
– Чем же не угодил вам милейший Александр Христофорович? Вы ведь, кажется, пользуетесь его расположением!
Мишель слегка улыбнулся – горячность Мари ему нравилась.
– Это он пользуется моим расположением и очень гордится моим обществом. Он ведь всерьез ставит меня чуть ли не выше покойного Пушкина, – проговорил он, наперед зная, что она непременно рассердится, и предвкушая внушение, которое она ему сделает.
Чтобы как можно лучше разглядеть, как мила будет Мари в гневе, он отошел к перилам террасы и стал так, чтобы она обернулась к нему и солнечный свет упал ей прямо на лицо.
Но она молчала, а ему так хотелось ее посердить немного, и именно на свой счет!
Он знал, что нравится ей, и знал, что опекать его стало для нее важным занятием, и она, словно бабушка Елизавета Алексеевна, готова журить его за каждую шалость и вместе с тем оправдывать любое безумство!..
…Впрочем, какие здесь, в тихом Пятигорске, безумства!
Всего десять дней назад он был в деле. Его отряд у реки встретил засаду горцев, вот там было горячо и безумно. Там, у шумливого взхломаченного горного потока в зарослях, он принял бой и… чувствовал, что живет, и живет не зря!..
А здесь он и впрямь напоминает себе «милейшего доктора» Христофорыча, который никогда не умел унять разгулявшихся молодых офицеров и только умоляюще повторял:
– Господа, господа, прошу вас, тише, тише!.. Неужто не надоест вам шалить, как школярам?
Мари все молчала, и Мишель заговорил вновь:
– Давеча опять марал бумагу, хотел вам показать, да не помню, куда задевал. То ли Монго утянул вместе с кисетом, то ли в печку бросил по оплошности.
Уж тут-то она должна разгорячиться!
Так оно и вышло. Ну, наконец-то!..
– Мишель, для чего вы бросаетесь своими стихами? Почему, позвольте спросить, не умеете ценить их, как ценим мы, ваши… – она запнулась на секунду, – почитатели?..
– Мари, вы удивляете меня. Мои так называемые почитатели ни на волос не увеличивают моего мнения о том, что я пишу. А мнение мое такое – стихи мои плохи и вряд ли когда-нибудь станут отменно хороши. По крайней мере, настолько, что жаль было бы пустить бумагу, на которой они написаны, на раскуривание трубки!
Он прекрасно знал цену своим стихам, и знал, что иногда они на самом деле смешны и слабы, особенно когда вдохновлены очередным увлечением, но большинство хорошо и заслуживает всеобщего восхищения и рукоплесканий.
Но отказать себе в удовольствии заставить Мари убеждать его в том, что он поэт, а не бумагомаратель, никак не мог.
– Ну вот что, Михаил Юрьевич, – пылающим взглядом она смотрела ему прямо в лицо и четко, словно по букве, выговаривала слова, – талантом пренебрегать никак не можно, даже в том случае, если это ваш собственный талант! Вы разбрасываете его, словно вам нет до него никакого дела, а между тем после потери Пушкина народ России…
Мишель покатился со смеху:
– Мари, милая Мари, как я рад, что вас тревожит не только мой талант, но и весь народ России!.. Для меня ваша тревога – это вреднейшее средство не быть забыту!
– Вам бы все повесничать, Михаил Юрьевич!
– Назовите меня Мишелем, и помиримся.
– Покуда вы не научитесь почитать свой талант, я стану называть вас исключительно Михаилом Юрьевичем или господином Лерматом!
– Так я никогда не научусь.
– Стало быть, не бывать вам больше Мишелем.
Она сошла с террасы и принялась сердито нюхать роскошную чайную розу.
Он невольно увидел, как сливочный отсвет розы ложится на ее нежную щеку и открытую шею. Мари не была признанной красавицей, даже хорошенькой ее никто не называл. Мишелю же казалось, что Рафаэль писал своих мадонн, имея перед глазами именно таких женщин, как Мари, – с ясным лбом, правильными чертами, странной улыбкой, словно всегда грустной, и античной белизной кожи.
Даже здесь, под солнцем Кавказа, Мари оставалась на удивление белокожей, хотя то и дело забывала везде свои кружевные парасольки, и молодые офицеры наперебой стремились доставить находку в дом князя Васильчикова. Из трех дочерей его Мари была самой старшей, и за ней волочились отчаянней всего, хотя младшие сестрицы обе были бойкие и прехорошенькие.
Мишель сбежал с крылечка – всего три ступени, но шпоры звякнули, подошел, вынул у Мари из пальцев розу и заглянул ей в лицо.
Она отвела взгляд.
– Завтра обед у Погодиных, вы будете?
– Нет, если вы собираетесь опять с кем-нибудь рассориться или насмешничать.
– Мари, с какой стати я должен заботиться о том, чтоб не оскорбить чьих-то чувств?
– Добрый человек никогда попусту не обидит ближнего своего.
Он вдруг рассердился:
– Библейские истины мне еще бабушкой втолкованы накрепко, пусть вас это не беспокоит.
– Меня совсем другое беспокоит. – Мари расправила плечи и посмотрела ему прямо в лицо. – Меня беспокоит, что вы своими насмешками да всякими пустяками вызовите на себя какое-нибудь непоправимое несчастье.
– Я и так непоправимо несчастлив.
– Полно вам Бога гневить. Вы молоды, богаты, талантливы, любимы в полку, чего еще вам?
– В отставку прошусь – не пускают, к награде представлен – не дают, стихи пишу – все больше барышни в восторге!..
– Мишель, могу я попросить вас об одолжении?
Он улыбнулся:
– Ну вот, явилась милость, опять Мишель! Я к вашим услугам.
Рукой в перчатке Мари осторожно взяла его ладонь – он отдал, – подержала и отпустила.
– Умоляю вас, будьте осторожны с Аделью, – выговорила она с усилием. – О ней ходят всякие слухи, говорят даже…
Он вспыхнул, отступил на шаг и спрятал руку за спину:
– Прошу вас не утруждать себя пересказом пустых сплетен, это совсем на вас не похоже, Мари. Да и я вполне способен выбирать в своем окружении тех, кто мне интересен. Оставьте за мной это право!
– Вы многого не знаете.
– И знать не хочу. Что это вы выдумали – обсуждать с мужчиной его отношения с другой особой?
– Прекратите эти отношения, Мишель, – Мари посмотрела ему в глаза. – Если не хотите погибнуть.
– А я хочу, – скривив губы, выпалил он. – Представьте себе, что именно этого я и хочу – погибнуть! В деле, на дуэли или в бешеной скачке, уж как придется!
– Это просто сумасбродство.
– Как бы там ни было. Прошу меня извинить, вынужден откланяться. Макар вас проводит.
И ушел, на этот раз нарочно гремя шпорами.
Мари не стала смотреть ему вслед.
Все эти разговоры – полунамеками, полусловами, полуправдами – ни к чему не приведут, она понимала это. И еще лучше понимала, что над головой ее друга сгущаются тучи. Она не могла разобрать, с какой стороны они заходят, но по обрывочным разговорам братьев с товарищами по полку, по разрозненным замечаниям отца, по многозначительным взглядам полковых командиров, которыми те обменивались, когда входил Мишель, понимала, что грозы не миновать.
…И еще эта Адель!..
Он влюбился без оглядки – он всегда так влюблялся, – и кокетка вертела им в свое удовольствие, а между тем поговаривали, что ее муж то ли английский, то ли голландский шпион и на Кавказе он неспроста, да и в Пятигорске почти не бывает, все в разъездах, хотя разъезды тут и небезопасны.
…Почему небеса так несправедливы?..
Почему Мишель не смог полюбить ту, для которой он единственный, самый лучший и талантливый?
Мари уберегла бы его от любых бед и несчастий, удержала бы от опрометчивых поступков, прощала бы слабости и укрепляла силу!
Она улыбнулась своим мечтаниям – она всегда улыбалась, когда больше всего на свете ей хотелось зарыдать, – поднялась на веранду, открыла дверь в прохладный домик и кивнула брату, который, зевая, листал позабытую кем-то на диване книгу.
– Куда ты дела Мишеля?..
– Я его так разозлила, что он убежал и даже попрощаться забыл. Сказал, что меня проводит Макар, словно тебя тут и нет.
Брат поднялся с дивана и потянулся, почти доставая головой до потолка.
– …как это возможно? – пробормотал он словно про себя. – Бегать за ним! Были бы мы детьми, оттаскал бы я тебя за косу, Маша.
– А я тебя за уши! Помнишь, какие у тебя были лопоухие уши?
Брат подошел, зачем-то поцеловал ей руку, повернул и слегка подтолкнул в спину:
– Скорей на воздух, Мари! Говорили, сегодня к Каландаки привезут мороженое. Хочешь мороженого? Пройдем так, садом!
– А завтра у Погодиных большой вечер?
– У них всегда большие вечера, Мари.
– И танцы?
Брат придержал перед ней калитку, денщик стал навытяжку у коляски.
– И танцы! И может быть, тоже мороженое!..
И они засмеялись.