Глава 11. Рабочий процесс

К первой совместной встрече я подготовилась как к свиданию с инквизицией.

Это, если честно, мой способ держать мир под контролем: когда страшно или непонятно, я навожу порядок.

Раскладываю хаос по полочкам, по папочкам, по цветным стикерам — и хаос, устыдившись, отступает.

К девяти утра я оккупировала лучший стол в дальнем крыле библиотеки, разложила распечатки тремя аккуратными стопками, открыла три источника на закладках, расчертила план работы на ближайший месяц с подпунктами и подпунктами подпунктов и заготовила отдельную, особо ядовитую речь на случай, если Вяземский опоздает.

Речь была хороша. Я её любила. В ней фигурировали слова «безответственность», «паразитизм» и «эволюционный тупик».

Вяземский не опоздал.

Более того — этот негодяй пришёл в восемь сорок пять. Раньше меня вообще-то было бы трудно, я караулила стол с полдевятого, но всё равно: он явился РАНЬШЕ оговорённого времени, бодрый, причёсанный, с двумя стаканами кофе, и тем самым лишил меня заготовленной речи. Просто так. Безжалостно. Я три минуты её репетировала.

— Доброе утро, рыжая, — пропел он, водружая один стакан передо мной. — Чёрный, без сахара, злой. Как ты, как погода и как мои перспективы на сегодняшнее утро.

— Ты вовремя, — сказала я обвиняющим тоном.

— Я знаю. — Он плюхнулся на стул напротив. — Чувствую себя героем. Можешь меня похвалить, я разрешаю.

— Я заготовила речь про твою безответственность.

— Какая досада. — Он искренне огорчился. — Произнеси её всё равно, а? Жалко же, труд пропадает. Я даже изображу раскаяние. У меня хорошо получается раскаяние, я тренировался.

Я не стала произносить речь. Хотя, не скрою, было жаль.

Вместо этого я придвинула к нему свой роскошный, выстраданный план — тот самый, с подпунктами подпунктов, — и приготовилась объяснять, как мы будем работать.

Долго. Обстоятельно. С той снисходительной интонацией, с какой объясняют что-то человеку, от которого не ждут понимания.

— Итак, — начала я. — Наша тема — повторяющаяся дилемма заключённого и эволюция кооперации. Нам нужно доказать на полевом материале, что в долгосрочной перспективе кооперативные стратегии устойчивее эгоистических. Я разбила работу на этапы. Этап первый…

— …сбор данных через серию игровых экспериментов на реальных испытуемых, желательно из разных социальных групп, чтобы выборка была репрезентативной, — закончил Тим, лениво отхлёбывая кофе. — Этап второй — обработка, выявление паттернов, поиск условий, при которых кооперация даёт сбой. Этап третий — формализация и красивая защита, на которой мы утрём нос Воронову. Я правильно понимаю генеральную линию партии?

Я застыла с открытым ртом.

Не потому, что он сказал что-то невероятное. А потому, что он сказал это правильно. Точно. По существу. С пониманием темы, которого я от него, признаюсь, не ждала ни на грош.

— Ты… — Я прищурилась. — Ты читал материалы?

— Боже упаси. — Он картинно ужаснулся. — За кого ты меня принимаешь? Я их пролистал. По диагонали. Вчера ночью. От скуки. — Он пожал плечами. — Тема несложная, если вдуматься. А я иногда, представь себе, вдумываюсь. Редко. По большим праздникам. Но метко.

Вот тут мне стоило бы насторожиться. Стоило бы пересмотреть свою стройную, уютную теорию о Тиме-пустышке.

Но я была слишком занята раздражением — потому что, видите ли, я провела полночи, выстраивая этот план, чертя эти этапы, а он «пролистал по диагонали от скуки» и пришёл к тем же выводам.

Походя. Зевая. Это было оскорбительно. Это обесценивало мой героический труд.

— Тебе просто повезло угадать, — отрезала я.

— Опять везение. — Он усмехнулся. — Ты заметила, рыжая, что всё хорошее в моей жизни ты упорно списываешь на везение? Это, между прочим, диагноз. Зависть называется.

— Это не зависть. Это статистика. Невозможно быть таким несерьёзным и таким…

Я осеклась.

— Каким? — Он подался вперёд, и в глазах заплясали черти. — Ну-ка, ну-ка. Договаривай. Каким, Вера?

— Везучим, — выкрутилась я. — Несерьёзным и везучим.

— А прозвучало так, будто ты хотела сказать «умным».

— Тебе послышалось.

— У меня прекрасный слух.

— У тебя прекрасное самомнение. Слух где-то на его фоне теряется.

Он засмеялся — тем своим заразительным смехом, от которого мне каждый раз хотелось одновременно стукнуть его и засмеяться в ответ.

Я выбрала компромисс: сурово уткнулась в распечатки.

И тут началось то, к чему я была совершенно не готова. Работа.

Настоящая работа. Потому что — вот сюрприз — Вяземский, оказывается, умел не только острить. Когда мы зарылись в материал, он включился. По-настоящему.

Он схватывал на лету то, что мне приходилось разжёвывать другим, перескакивал через три логических шага и приземлялся точно в нужной точке, подкидывал идеи — нахальные, неожиданные, иногда совершенно дикие, но порой — чёрт его дери — гениальные.

— А что, если, — сказал он в какой-то момент, отбирая у меня карандаш (я даже не сразу заметила, что отдала), — мы не просто посадим людей играть в дилемму, а добавим переменную? Пусть не знают заранее, сколько будет раундов. В жизни же никто не знает, последняя это сделка или нет. Тогда и стратегии поплывут интереснее.

Я уставилась на него.

Это была хорошая идея. Нет — это была отличная идея.

Та самая, изящная, неочевидная, которая отличает крепкую работу от блестящей.

Идея, до которой я бы, наверное, дошла сама — часа через три, измучившись.

А он выдал её между двумя глотками кофе.

— Это… — Я сглотнула. — Это хорошая мысль.

— Прости, не расслышал. — Он приложил ладонь к уху. — Повтори погромче и, если можно, в письменном виде, я повешу в рамочку. «Вера признала, что я хорошо мыслю», число, подпись.

— Не зарывайся. Одна хорошая мысль за всю беседу — это не достижение, это случайность.

— Две, — поправил он. — Я ещё в начале правильно изложил структуру. Веди счёт честно, рыжая, ты же учёный.

Я вела счёт. В том-то и беда. Я вела счёт, и счёт получался не в мою пользу, — точнее, не в пользу моей теории о том, что Тим Вяземский есть пустое место с обаятельной обёрткой.

Теория трещала по швам, и это раздражало меня куда сильнее, чем если бы он просто оказался балбесом, как обещал.

Балбеса я знала, что делать. А вот с этим — умным, внезапным, прячущим острый ум за дурацкими шуточками — я не знала.

И было ещё кое-что.

Мы сидели близко. Слишком близко для двух врагов — но иначе над одними бумагами не склонишься.

И в какой-то момент мы оба потянулись к одному листу, и наши пальцы оказались в сантиметре друг от друга. Не коснулись. Просто рядом. Два сантиметра воздуха, заряженного так, что, кажется, чиркни спичкой — рванёт.

Я отдёрнула руку. Слишком быстро.

Он заметил. Конечно заметил — этот несносный человек замечал всё. Но, что удивительно, не стал острить.

Просто посмотрел на меня — коротко, серьёзно, с чем-то нечитаемым в глазах, — и пододвинул лист мне. Молча.

А чуть позже, объясняя что-то, он наклонился через моё плечо посмотреть в мои записи — и оказался так близко, что я почувствовала тепло, исходящее от него, запах его одеколона (дорогого, конечно, что б ему пусто было), услышала, как он дышит.

Он не коснулся меня. Ни на миллиметр. Просто навис рядом, разглядывая мои каракули, и говорил что-то про коэффициенты, а я — я перестала дышать и напрочь потеряла нить, потому что вся моя гениальная голова была занята одним: он близко. Невыносимо, неприлично, недопустимо близко.

— …и вот здесь, по идее, должна быть корреляция, — закончил он и отстранился. — Ты согласна?

— Абсолютно, — выпалила я, не имея ни малейшего понятия, с чем соглашаюсь.

Он приподнял бровь.

— С чем именно?

— Со всем. С корреляцией. С коэффициентами. С тем, что ты сказал. — Я схватила стакан с остывшим кофе и сделала большой глоток, чтобы спрятать лицо. — Продолжай. Я внимательно слушаю.

— Угу, — сказал Тим, и в голосе его звякнуло что-то подозрительно довольное. — Внимательно. Я заметил.

Гадёныш.

Он всё понял. Понял, что выбил меня из колеи одной своей близостью — без всякого касания, просто оказавшись рядом.

И это было хуже всего. Потому что током бьёт хотя бы при контакте, это объяснимо, физика, статика, синтетический ковёр.

А вот когда тебя ведёт от одного присутствия человека в твоём личном пространстве — это уже никакой физикой не объяснишь.

Это объясняется совсем другими, гораздо более неудобными словами.

Которые я, разумеется, употреблять отказывалась.

Мы проработали ещё три часа. И это были, не побоюсь сказать, хорошие три часа. Продуктивные.

Мы спорили, ругались, перебивали друг друга, отбирали друг у друга карандаш и идеи, — но из этого спора, из этого столкновения двух упрямых умов рождалось что-то живое, настоящее, толковое.

Я и не помнила, когда последний раз мне работалось так… азартно.

Когда мы наконец разошлись, я брела к себе и ловила себя на крамольной, неудобной мысли.

А ведь с ним не скучно.

Не только бодаться — работать с ним не скучно. Он быстрый. Он дерзкий в мышлении. Он не боится глупых идей — а из глупых идей, как известно любому учёному, чаще всего и вырастают гениальные.

«Стоп, — оборвала я себя. — Стоп-стоп-стоп. Это просто рабочая совместимость. Бывает. Это ничего не значит».

«Ничего не значит» — кажется, это становилось девизом нашей с ним истории.

Мы оба так старательно повторяли, что всё «ничего не значит», что впору было заподозрить: значит.

И ещё как.

Но до этого осознания мне было пока далеко.

К счастью.