Глава 10. Условия не обсуждаются

Первое, что я сделала после жеребьёвки, — пошла качать права.

Ночь я провела в продуктивной деятельности: лежала, смотрела в потолок и вела с потолком оживлённую дискуссию о несправедливости мироздания.

Потолок, надо отдать ему должное, слушал внимательно и не перебивал — редкое качество, учитывая, с какими собеседниками меня обычно сводит жизнь.

К утру у нас с потолком сложился чёткий план: я иду к Воронову и требую замену.

Потолок был полностью на моей стороне. Жаль, его не позвали на жеребьёвку, — глядишь, всё сложилось бы иначе.

Да, я знала, что жребий в «Аксиоме» — это святое, неоспоримое, высеченное в граните правило. Но знаете что? Я не из тех, кто опускает руки, не попробовав.

Я из тех, кто стучится во все двери, а если не открывают — стучится сильнее, желательно чем-нибудь тяжёлым.

Девиз нашей семьи, будь у нас фамильный герб, гласил бы: «А вдруг прокатит».

Поэтому на следующее же утро я караулила Воронова у его кабинета, как голодная кошка — дверь холодильника, с заготовленной речью, выверенной, как теорема.

Я репетировала её перед зеркалом. Дважды. Зеркало, в отличие от потолка, отнеслось скептически, — но зеркало у меня вообще пессимист.

— Эдуард Генрихович, — начала я, поймав его на пороге. — По поводу пар. Я хотела бы обсудить возможность замены напарника.

Он остановился. Медленно повернулся. И посмотрел на меня с тем особым выражением, которое приберегал специально для стипендиатки, посмевшей открыть рот.

— Замены, — повторил он, смакуя слово, как дегустатор — кислое вино. — Вот как. И на каком же основании?

— На основании элементарной целесообразности, — я держала тон ровным, деловым, ни капли дерзости (держись, Вера). — Я серьёзно отношусь к программе. А мой напарник… как бы это сформулировать… известен несколько иным подходом к учёбе. Боюсь, наши рабочие стили несовместимы. Это в интересах исследования.

— В интересах исследования, — эхом отозвался Воронов и улыбнулся — тонко, ядовито, наслаждаясь. — Знаете, что я вам скажу? Жребий не обсуждается. Это первый и главный принцип нашей программы. Команду не выбирают. И тот, кто не способен сработаться с тем, кого послала судьба, — он сделал крохотную паузу, — обычно не способен и на серьёзную науку. Так что выбор у вас простой: работать с тем, кто выпал. Или, — он развёл руками с притворным сожалением, — освободить место тому, кто ценит саму возможность здесь находиться.

Вот и всё. Шах и мат.

Он знал, на что давить. Он прекрасно знал, что бросить программу я не могу — это мой грант, моё будущее, всё, ради чего я здесь.

А он только что с улыбкой дал понять: либо терпи Тима, либо проваливай. Третьего не дано.

— Я поняла вас, Эдуард Генрихович, — сказала я, проглотив десяток дерзостей разом (рекорд). — Спасибо за разъяснение.

— Не за что. — Он уже отворачивался. — И, Вера… — Он бросил это через плечо, и в голосе сквозило ленивое злорадство. — Не питайте иллюзий. Стипендиатка и… Вяземский. — Имя он произнёс с подчёркнутым уважением, не то что мою фамилию. — Любопытный дуэт. Заранее сочувствую. Но, как говорится, жду результатов. С большим интересом.

Перевод с профессорского: «Вы оба провалитесь, и я буду наслаждаться каждой минутой вашего фиаско».

Я вышла из его приёмной, кипя, как забытый на плите чайник.

Внутри меня шла бурная деятельность: я мысленно сочиняла Воронову десять кар египетских, перебирала их по степени изощрённости и прикидывала, какая доставит мне больше эстетического удовольствия.

Победила идея запереть его в аудитории наедине с собственными лекциями — пусть послушает, каково это. Жестоко? Возможно. Но я была не в том настроении, чтобы миловать.

Значит, вот как. Замены не будет. Бросить нельзя. Я намертво пристёгнута к самому невыносимому человеку кампуса на ближайшие несколько месяцев — и от того, сработаемся ли мы, зависит вся моя жизнь.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Если бы кто-то задался целью сконструировать персональный ад специально для меня, Веры, — он бы не придумал ничего изящнее.

Разве что добавил бы туда обязательное прослушивание чужих голосовых сообщений. Но это уже за гранью даже моего невезения.

Вяземский, значит. Тим Вяземский.

Я только сейчас, из уст Воронова, услышала его фамилию целиком — и она, разумеется, звучала так, будто ею назван целый корпус университета.

Может, и назван. С этих станется. «Вяземский». Старые деньги, родовое серебро, фамильные привидения в портретной галерее. Ну конечно. Кто бы сомневался.

Самого Вяземского я нашла там, где и положено находиться человеку, у которого вся жизнь — праздник: в кофейне на территории кампуса, развалившимся за столиком с видом кота, который уже объелся сметаны и собирается вздремнуть.

По дороге я успела составить о нашем грядущем сотрудничестве самые мрачные прогнозы.

Воображение, надо сказать, разыгралось не на шутку: я представляла, как тащу весь проект на себе, как он срывает дедлайны, как является на защиту в мятой рубашке и с фразой «а я думал, это завтра».

Я уже почти оплакала свой грант, своё имя и своё будущее — всё разом, заранее, чтобы потом не было так обидно.

Подготовиться к худшему — мой любимый вид самозащиты. Я в нём чемпион мира. Вешаю медали на стену рядом с дипломами.

— А, рыжая! — просиял он, завидев меня. — Напарница моя дорогая. Иди сюда, садись. Я, между прочим, уже и кофе тебе взял. Чёрный, без сахара, злой. Запомнил твой непростой характер с прошлого раза.

Я остановилась над столиком, скрестив руки.

— Вяземский.

— О, ты узнала мою фамилию. — Он расплылся ещё шире. — Растём. Скоро, глядишь, и по имени называть начнёшь. А там и до «котик, я была неправа» рукой подать.

— Вяземский, — повторила я, игнорируя. — Давай сразу расставим точки. Я была у Воронова. Просила замену.

Что-то мелькнуло в его глазах. Быстро. Я не успела разобрать что.

— И? — спросил он, всё ещё улыбаясь, но чуточку напряжённее.

— И мне отказали. Жребий свят, бла-бла-бла. Так что мы с тобой, к моему глубочайшему сожалению, повязаны. — Я наконец села — на самый край стула, всем видом показывая, что это временно и вынужденно. — Поэтому слушай меня внимательно, потому что повторять не буду. Этот проект — для тебя игрушка. Развлечение. Способ скрасить семестр. А для меня — всё. Понимаешь? Всё. И я не позволю тебе его угробить своим фирменным пофигизмом.

Улыбка Тима слегка увяла. Он выпрямился — чуть-чуть, но заметно.

— Поэтому, — продолжала я, — условия такие. Ты делаешь свою часть. Вовремя. Качественно. Без «ой, я забыл», «ой, у меня вечеринка» и «ой, давай завтра». Ты не тянешь меня вниз. Ты не отвлекаешь меня своим балагурством. Мы работаем — холодно, чётко, профессионально, — берём этот грант, и расходимся, как в море корабли. Идеально — не пересекаясь больше никогда. Вопросы?

Он молчал секунду. Разглядывал меня — без обычной ухмылки, как-то новенько, оценивающе. А потом сказал то, чего я совсем не ожидала.

— Договорились.

— …Что?

— Договорились, — повторил он, пожав плечами. — Ты права. Для тебя это важно. Я понял. Буду делать свою часть. Вовремя и качественно. Слово Вяземского.

Я подозрительно прищурилась.

— Это что, какая-то ловушка? Где подвох?

— Никакого подвоха. — Он отхлебнул кофе. — Видишь ли, рыжая, я хоть и легкомысленный балагур, как ты любезно отметила восемнадцать раз, но не идиот. Я понимаю, когда дело серьёзное. И — не поверишь — я тоже хочу взять этот грант. Из чисто спортивного интереса, конечно. Очень, знаешь ли, хочется утереть нос всем, кто прямо сейчас делает ставки на наш с тобой эпический провал. Включая нашего дорогого Эдуарда Генриховича.

Я моргнула. Это было… неожиданно разумно.

Настолько разумно, что я даже растерялась — а растерянность я ненавижу больше всего на свете, потому что не знаю, что с ней делать.

Растерянность — это когда реальность отказывается соответствовать твоим прогнозам, а я не для того три часа оплакивала свой загубленный грант, чтобы этот человек взял и повёл себя по-человечески.

Это, между прочим, нечестно. Я подготовилась к балбесу. Я ВООРУЖИЛАСЬ против балбеса.

А он подсовывает мне адекватность, как фокусник — кролика, и стоит, довольный, ждёт аплодисментов.

Не дождётся. Аплодисменты надо заслужить. Желательно месяцами безупречной работы. И даже тогда я подумаю.

— Ладно, — сказала я наконец, всё ещё не доверяя. — Допустим. Тогда завтра в библиотеке, в девять утра. Будем разбирать тему. Не опаздывай.

— В девять? — он картинно поморщился. — Рыжая, я до девяти утра обычно ещё сплю. Я красивый, мне нужен сон.

— Восемь сорок пять. Будешь ныть — переедет на семь тридцать.

— Всё, молчу. Девять. Прекрасное, гуманное, цивилизованное время. Обожаю девять.

— Вот и славно.

Я поднялась, забрала свой кофе и направилась к выходу, чувствуя себя так, будто только что заключила сделку с очень обаятельным чёртом.

— Вера, — окликнул он, когда я была уже у двери.

Я обернулась. Впервые он назвал меня по имени. Не «рыжая», не «угроза» — Вера.

— Мы возьмём этот грант, — сказал он. И на секунду в его лице не было ни тени балагурства — только что-то твёрдое, спокойное, уверенное. — Обещаю. Я везучий.

И снова это «я везучий». С тем же странным, непонятным мне нажимом.

— Везение — не метод, — отрезала я. — Метод — это работа. Но посмотрим, Вяземский. Посмотрим.

И ушла.

А он, как я узнала много позже, смотрел мне вслед с улыбкой — но уже не той, кошачьей и самодовольной.

С другой. С которой смотрят не на добычу, не на развлечение и не на спортивный интерес.

Но тогда я этого не видела. И слава богу. Я бы не справилась с этой информацией так рано.

У меня и без неё дел было по горло.