Глава 9. Жребий

Жеребьёвку обставили с театральностью, достойной коронации.

Никаких шляп и бумажек, конечно, — это же «Аксиома», тут даже случайность должна выглядеть на миллион.

На сцене стоял стеклянный барабан, в котором перекатывались капсулы с именами, а рядом — Воронов, в лучшем своём твидовом облачении, с видом верховного жреца, которому доверили вершить судьбы смертных.

Он явно наслаждался. Для него это был спектакль, а он — премьер.

Я села с краю, как всегда. Стакан остывшего кофе — его кофе — всё ещё грела в ладонях, сама не понимая зачем. Сердце колотилось где-то в районе горла.

— Дамы и господа, — начал Воронов, обводя зал тем самым взглядом, в котором каждый стипендиат прочитывал свой приговор. — Не буду томить. Принцип вы знаете: каждый первокурсник обретает старшего напарника волею случая. Прошу помнить: команду не выбирают. — Тонкая улыбка. — Команду принимают. Со всем смирением.

«Со всем смирением». Я мысленно показала ему неприличный жест. Маленький. Изящный. Для внутреннего пользования.

И жеребьёвка началась.

Это было мучительно. По-настоящему.

Капсула за капсулой, имя за именем — Воронов вытягивал, зачитывал, пары формировались, кто-то охал, кто-то закатывал глаза, кто-то — я видела — украдкой выдыхал с облегчением.

Алина вытянула какого-то напыщенного старшекурсника с лицом оскорблённого аристократа, и они смерили друг друга такими взглядами, что я почти ей посочувствовала. Почти.

Костю вызвали раньше меня.

— Лавров, — прочитал Воронов с лёгкой брезгливостью, с которой произносил все «неправильные» фамилии. — Ваш напарник… Соколова, четвёртый курс.

Костя выдохнул. Соколова — серьёзная девушка, умница с репутацией. Хороший расклад. Он поймал мой взгляд через зал, слабо улыбнулся — мол, ну хоть так.

Я улыбнулась в ответ. Рада за него. Правда рада.

И вот тут осталась я.

Последняя капсула. Или одна из последних — но мне казалось, что в этом гудящем зале остались только я, стеклянный барабан и рука Воронова, медленно, мучительно медленно тянущаяся к капсуле с моим именем.

— Так-так, — протянул он, выуживая капсулу и раскрывая её с нарочитой неспешностью. — Наша… стипендиатка. — Он сделал паузу, смакуя слово, давая всем вспомнить, кто я. — Посмотрим, кого ей уготовила судьба.

Он развернул бумажку.

И я увидела, как что-то дрогнуло в его лице. Мелькнуло — кислое, недовольное, тут же спрятанное под маску. Будто судьба сыграла шутку, которая не понравилась лично ему.

— Любопытно, — процедил Воронов. И поднял глаза, и нашёл взглядом не меня.

А его.

— Старший напарник стипендиатки Веры, — произнёс он с интонацией человека, проглотившего лимон, — Тимофей. Четвёртый курс.

Зал ахнул.

А потом — засмеялся. Загудел. Потому что весь поток знал нас обоих, знал про наши перепалки, про «рыжую угрозу» и «котика», про публичные пикировки, от которых отходили подальше. И сама мысль о том, что эти двое теперь связаны одним проектом на месяцы вперёд, показалась всем уморительной.

Всем, кроме меня.

Потому что у меня внутри что-то оборвалось и полетело вниз — медленно, как в замедленной съёмке.

Тим. Мне выпал Тим.

Не серьёзный старшекурсник, не толковый ботан, с которым можно свернуть горы, — а ОН.

Балагур. Бабник. Говорящая причёска. Человек, от одного касания которого меня било током, а от одного взгляда я забывала дышать.

Месяцы. Бок о бок. Он и я.

Мой грант. Моё будущее. Всё, ради чего я грызла гранит, — в одной упряжке с самым легкомысленным человеком этого кампуса.

Я медленно повернула голову.

Он сидел через несколько рядов, развалившись в своей фирменной позе, и смотрел прямо на меня. И не было на его лице ни удивления, ни ужаса, ни хотя бы приличия изобразить потрясение.

Была улыбка. Широкая, довольная, кошачья улыбка кота, который только что добрался до сметаны.

Он поднял два пальца к виску. Шутливый салют.

И одними губами, так, чтобы видела только я, произнёс:

«Я же говорил. Везучий».

И вот в эту секунду — не раньше, не позже, а именно тогда, глядя на эту его невозможную, самодовольную, лучащуюся улыбку, — я почувствовала два чувства одновременно, и они дрались между собой не на жизнь, а на смерть.

Первое: я его убью. Медленно. С наслаждением. Где-нибудь на безлюдном этапе нашего полевого исследования, и никто не докажет.

Второе — то самое, в котором я не призналась бы и под пыткой, то, от которого у меня предательски потеплело где-то под рёбрами и участился пульс, — это было совсем не убийство.

И вот второе пугало меня куда больше первого.

— Поздравляю, — шепнул сзади чей-то ехидный голос. — Весёлый проект тебя ждёт, рыжая.

— Заткнись, — буркнула я, не оборачиваясь.

Я сидела, сжимая в руках его остывший кофе, смотрела на эту довольную физиономию и понимала с холодной, обречённой ясностью обречённого человека:

Я попала.

По-настоящему, всерьёз, надолго — попала.

И самое страшное, самое непростительное было даже не в том, что мне достался невыносимый Тим.

А в том, что какая-то маленькая, предательская, тщательно затоптанная часть меня была этому отчаянно, постыдно рада.

Я сделала глоток его остывшего кофе — чёрного, без сахара, идеально угаданного, — и поняла, что выплюнуть его, к сожалению, не получится. Как и всё остальное в этой ситуации.

Месяцы. Бок о бок. С ним.

Будь ты проклят, жребий.