Глава 12. Маска

За следующую неделю я узнала о Тиме Вяземском больше, чем за всё предыдущее знакомство. И почти ничего из этого не укладывалось в мою стройную, любовно выстроенную теорию.

Мы встречались каждый день. Библиотека, дальнее крыло, наш стол у окна — он как-то незаметно стал «нашим», и я даже не помню, в какой момент перестала это оспаривать.

Мы зарывались в материал, спорили до хрипоты, чертили схемы, отбирали друг у друга карандаш (он повадился его воровать, я повадилась отвоёвывать — у нас сложился целый ритуал, нелепый и отчего-то приятный), и постепенно из двух одиночек, привыкших тащить всё в одиночку, складывалось что-то странное.

Команда.

Меня это пугало больше, чем я готова была признать.

Потому что — вот в чём загвоздка — работать с ним было хорошо.

Не «терпимо». Не «сносно, если стиснуть зубы».

А по-настоящему хорошо, так, как мне не работалось ни с кем и никогда.

Костя был умным, надёжным, обстоятельным — но с Костей я вела. Тащила. Объясняла.

А с Тимом — я не вела. Мы шли наравне. И это было непривычно до головокружения.

Он схватывал мои мысли на полуслове — иногда раньше, чем я заканчивала их формулировать.

Он спорил со мной не из упрямства, а потому что видел слабые места в моих рассуждениях — и, что бесило больше всего, часто видел их раньше меня.

Он подбрасывал идеи с такой лёгкостью, будто они ему ничего не стоили, — и, кажется, действительно не стоили.

Вот это «не стоили» и не давало мне покоя.

Потому что я-то знала цену каждой своей мысли. За каждой стояли бессонные ночи, библиотечная пыль, кофе вёдрами, упрямство загнанного зверя. Я добывала свой ум потом и кровью, выгрызала его у мира, который не желал мне ничего давать даром.

А он… он просто был умным. Между делом. Не напрягаясь. Как дышат.

Это было чудовищно несправедливо. И почему-то — я не сразу это поняла — немного грустно.

— Слушай, — сказала я как-то, не выдержав. Мы засиделись до вечера, библиотека пустела, за окном синели сумерки. — Можно личный вопрос?

— Мне нравится, к чему всё идёт, — оживился Тим, отрываясь от схемы. — Личные вопросы — это почти интимность. Спрашивай, рыжая, я весь твой. Открытая книга. Местами даже с картинками.

— Почему ты валяешь дурака?

Он моргнул.

— В смысле?

— В прямом. — Я развернулась к нему. — Ты умный, Вяземский. Не «неглупый для мажора». По-настоящему умный. Я редко это про кого говорю, можешь возгордиться, момент исторический. Так вот, ты схватываешь всё на лету, выдаёшь идеи, до которых другие неделями доходят. А ведёшь себя так, будто у тебя в голове опилки и одна-единственная извилина, и та от фуражки. Зачем? Зачем притворяться глупее, чем ты есть?

И вот тут случилось интересное.

Всего на секунду — на одну крошечную, ускользающую секунду — с его лица сползла привычная маска. Ухмылка, лёгкость, этот вечный спектакль «беззаботный красавчик». И под ней мелькнуло что-то совсем другое. Что-то усталое. Настоящее.

— А смысл? — сказал он тихо, и голос был не его — без обычного бархата, без игры. — Понимаешь, рыжая, когда тебе всё даётся легко, ты быстро понимаешь одну штуку. Никому не нужно, чтобы ты был умным. Нужно, чтобы ты был удобным. Весёлым. Не напрягал. Папе нужен наследник для красивой картинки, девушкам — обаятельный кошелёк, приятелям — тот, кто оплатит счёт и расскажет анекдот. А что у тебя там в голове — никого не волнует. Так зачем стараться? Зачем выкладывать настоящее, если за него всё равно никто не скажет спасибо? Проще дать людям то, что они хотят. Картинку. Так… спокойнее.

Я смотрела на него и не знала, что сказать.

Потому что это было — неожиданно. Глубоко. И до боли знакомо. Только наизнанку.

Я всю жизнь боялась, что меня ценят только за ум, за пользу, за то, что я могу дать. А он всю жизнь жил с тем, что его ум вообще никому не нужен, — нужна была обёртка. Две стороны одной паршивой медали. Я пряталась за умом, он — за глупостью. Оба — за масками. Оба боялись, что настоящих нас никто не захочет.

На секунду мне стало его — невыносимого, самодовольного, золочёного Тима Вяземского — по-настоящему жаль.

А потом он, конечно, всё испортил.

— Ну и потом, — добавил он, и маска вернулась на место, ухмылка щёлкнула, как затвор, — гораздо смешнее наблюдать, как ты бесишься, не в силах решить, придушить меня или поцеловать. Если бы я был серьёзным занудой, ты бы так не развлекалась. Я, можно сказать, жертвую репутацией ради твоего хорошего настроения. Не благодари.

— Я и не собиралась, — фыркнула я, мгновенно возвращаясь на знакомую, безопасную территорию пикировки. — И никто тебя целовать не собирается, не льсти себе.

— Угу, — сказал он с этой своей невыносимой полуулыбкой. — Конечно. Поэтому ты так старательно отодвигаешься каждый раз, когда я наклоняюсь над схемой. Из глубокого безразличия. Понимаю. Сам такой.

— Я отодвигаюсь, потому что от тебя пахнет дорогим одеколоном и самовлюблённостью. Аллергия.

— А по-моему, тебе нравится, как от меня пахнет.

— По-твоему, всем нравится, как от тебя пахнет.

— Туше, — признал он, смеясь. — Но конкретно про тебя — отдельная гипотеза. Требует проверки. Желательно экспериментальной. Мы же с тобой учёные, рыжая, — давай ставить эксперименты.

— Единственный эксперимент, который я готова поставить с твоим участием, — это проверка гипотезы «сколько выдержит человек, прежде чем я запущу в него учебником».

— Кидай, — великодушно разрешил он, разводя руки. — Только в лицо не цель, оно у меня рабочее. Им я зарабатываю.

Я не кинула. Хотя соблазн был велик.

Вместо этого я уткнулась обратно в схему, делая вид, что страшно увлечена коэффициентами, — а сама исподтишка переваривала то, что только что услышала.

«Никому не нужно, чтобы ты был умным. Нужно, чтобы ты был удобным».

Эта фраза засела во мне занозой. Потому что я узнала в ней что-то своё — больное, потаённое, тщательно спрятанное. Только зеркальное.

И впервые мне пришло в голову, что мы с Тимом, такие, казалось бы, разные — нищая отличница и золотой мальчик, лёд и пламя, — на самом деле сделаны из одного и того же материала.

Из страха, что настоящих нас никто не выберет.

Эта мысль была настолько неудобной, настолько противоречащей всему, что я о нём напридумывала, что я поспешно затолкала её подальше. В дальний ящик. Под замок. К другим неудобным мыслям про Тима Вяземского, которых, я с тревогой замечала, накапливалось всё больше.

Ящик уже не закрывался.

Я навалилась сверху и сделала вид, что его не существует.

— Так, — сказала я громко, разгоняя повисшую тишину. — Хватит философии. Вернёмся к выборке. Нам нужны испытуемые, и желательно из разных социальных слоёв. Где мы возьмём людей, которые согласятся часами играть в наши игры на доверие?

— О, это как раз просто, — оживился Тим, и в глазах снова заплясали знакомые черти. — У меня есть план. Тебе не понравится.

— Мне уже не нравится.

— Вот видишь, мы и тут совместимы. — Он ухмыльнулся. — Готовься, рыжая. Кажется, нам предстоит выехать за пределы этого уютного гадючника. В большой страшный мир. Вдвоём.

И что-то в том, как он это сказал — «вдвоём», — заставило меня насторожиться.

Не зря, как выяснится.

Совсем не зря.