Глава 13. Полтора признания и одно сообщение

Идея напиться принадлежала, разумеется, не мне.

Я человек ответственный. У меня проект, грант, будущее и Воронов, мечтающий о моём провале.

Мне напиваться некогда. Но Арина — холодная, рассудительная, образцовая Арина — заявилась ко мне в пятницу вечером с бутылкой вина, коробкой чего-то неприлично калорийного и фразой:

— Тебе надо выдохнуть. Ты неделю ходишь как сжатая пружина. Я привела подкрепление.

Подкреплением оказалась Лиза — тихая, светлая, улыбчивая девочка из их компании, которую я знала шапочно, но которая мне сразу нравилась. Из тех редких людей, рядом с которыми хочется говорить тише и сидеть ближе. Полная противоположность мне, в общем.

Первая бутылка ушла под разговоры ни о чём. Вторая — под разговоры обо всём.

К третьей (откуда взялась третья?! Арина, ты же говорила, что принесла одну!) мы дошли до той прекрасной кондиции, когда мир становится мягким, тёплым и удивительно располагающим к откровенности.

И вот тут меня прорвало.

— …и вот он наклоняется, понимаете, — вещала я, размахивая бокалом с опасной амплитудой, — наклоняется над этой схемой, весь такой, и пахнет, зараза, ХОРОШО. Вот что меня бесит! Имеет ли право человек так пахнуть?! Это нечестно. Это против правил. Я составлю жалобу.

— Кому? — невозмутимо уточнила Арина, подливая мне ещё (предательница, я потом разберусь).

— В спортлото! — Я не нашлась с ответом и брякнула первое, что пришло. — В инстанции! В комитет по защите рыжих от запаха! И руки! Вы видели его руки? Зачем мужчине такие руки? Он же ничего ими не делает! Только кофе держит и меня бесит! А руки — как у пианиста! Несправедливость!

Лиза тихонько хихикнула. Арина смотрела на меня с выражением кошки, наблюдающей за особенно бестолковым, но милым мышонком.

— То есть, — медленно произнесла она, — тебя бесит, что Тим хорошо пахнет и у него красивые руки.

— ДА! — горячо подтвердила я. И тут же осеклась. — В смысле — нет. В смысле… — Я нахмурилась, пытаясь поймать ускользающую логику. — В смысле меня бесит, что я это ЗАМЕЧАЮ. Понимаешь разницу? Я не должна замечать. Я учёный. У меня нет времени на руки. У меня грант.

— Конечно, — кивнула Арина с убийственной серьёзностью. — Грант. Никаких рук.

— Вот именно! Никаких рук! — Я торжествующе подняла палец. И, помолчав, добавила тоскливо: — Хотя руки красивые. Объективно. Как учёный говорю. Чисто эстетическая оценка. Без всякого…

— Без всякого, — согласилась Арина.

— Абсолютно без всякого.

— Вера, — подала голос Лиза, и щёки у неё уже разрумянились от вина, а взгляд стал мечтательно-расплывчатым. — А он на тебя смотрит. Я видела. Тим. Он на тебя так смотрит, знаешь… — она вздохнула, подперев щёку рукой, — …как будто ты единственная в комнате. Даже когда народу полно. Вот так бы и мне кто-нибудь…

— Тебе разве не… — начала было Арина, но Лиза вдруг как-то странно встрепенулась.

— Не важно, — сказала она быстро, и по лицу её скользнула тень — мимолётная, грустная, тут же спрятанная за улыбкой. — Это сложно. Очень сложно. И вообще не время. — Она махнула рукой и потянулась за бокалом. — Давайте про Веру. Про Веру веселее.

Я была слишком пьяна, чтобы зацепиться за это «сложно». Зацепилась бы трезвая — у меня нюх на чужие тайны. Но в тот вечер мой знаменитый нюх плавал в вине вместе со мной, кверху брюхом и довольный.

— Про меня не веселее, — мрачно сообщила я. — Про меня трагично. Потому что мне нравится, как он пахнет, и это начало конца. Сначала запах. Потом руки. Потом — оглянуться не успеешь — свадьба, дети, совместная ипотека и его носки по всей квартире. Я знаю, как это работает. Видела в кино. Это ловушка!

— Какая конкретная трагедия, — заметила Арина. — Ты уже до ипотеки дошла. С человеком, которого, цитирую, «терпеть не можешь».

— Одно другому не мешает! Можно терпеть не мочь и думать про ипотеку! Это называется… — я поискала слово, — …сложные чувства! Многослойные! Как лазанья!

— Как лазанья, — повторила Арина, и я могла бы поклясться, что она с трудом сдерживает смех — событие настолько редкое, что его стоило бы занести в красную книгу.

И вот тут — в этот роковой, пропитанный вином момент — мне в голову пришла Идея.

Великая Идея. Гениальная. Из тех, что приходят исключительно после третьей бутылки и кажутся в этот миг абсолютно, кристально правильными.

— Я ему напишу, — объявила я, хватая телефон.

— Не пиши, — мгновенно сказала Арина, протягивая руку. Слишком поздно. Я уже прижала телефон к груди, защищая своё сокровище.

— Напишу! Я ему всё выскажу! Прямо сейчас! Что он не имеет права так пахнуть и вообще! Это будет… принципиальная позиция! Манифест!

— Вера. Дай телефон.

— Никогда!

Что именно я написала, я узнала только утром.

А утро выдалось… выдающимся.

Я проснулась от ощущения, что ночью кто-то заботливо залил мне в череп бетон, а в рот насыпал песка из ближайшей стройки.

Голова не болела — голова раскалывалась, медленно, методично, на две неровные половины, и каждая пульсировала в своём ритме, явно не договорившись с другой.

Свет из окна казался личным оскорблением.

Звук собственного дыхания — невыносимо громким. Я полежала пару минут, осторожно проверяя, жива ли, и пришла к выводу, что, к сожалению, да. А ведь как было бы кстати тихо отойти в мир иной, не объясняясь за вчерашнее.

К головной боли прилагался смутный, нарастающий ужас — тот самый, который накрывает, когда помнишь, что вчера сделала что-то непоправимое, но не помнишь, что именно.

Я схватила телефон трясущимися руками.

Переписка с Вяземским. Время отправки — 02:47. Прекрасное время для манифестов.

Моё сообщение:

«вяземский ты невыносимый и пахнешь нечестно и руки у тебя как у пианиста и это всё ОЧЕНЬ непрофессионально прекрати немедленно»

И, ниже, через минуту, видимо, в погоне за утраченной мыслью: «я тебя всё равно не боюсь»

О боже.

О боже, боже, боже.

Я зажмурилась. Открыла один глаз. Сообщение никуда не делось. Оно было реальным. Оно было отправлено. Живому Тиму Вяземскому. В два сорок семь ночи.

А под ним — его ответ. Пришедший в 02:51 (он что, не спал?!):

«Спокойной ночи, рыжая. Руки в порядке, спасибо, что заметила. Жду тебя завтра на сборы — заеду в десять. И да: я тоже тебя не боюсь. Но пахну специально. Это моя стратегия.»

Я застонала и накрылась подушкой.

Потому что, во-первых, я призналась невыносимому Тиму Вяземскому, что заметила его руки и запах. Письменно. С временной меткой. Доказательство, которое он теперь будет хранить до конца моих дней и предъявлять в самые неподходящие моменты.

А во-вторых — «заеду в десять».

Сборы. Сегодня. На вылазку.

Я совсем забыла, что мы договорились ехать за испытуемыми — в какой-то его «план, который мне не понравится». И теперь этот человек, владеющий письменным доказательством моего позора, заедет за мной через — я скосила глаз на часы и подскочила — через сорок минут.

Сорок минут на то, чтобы из похмельного трупа превратиться в собранного, холодного, недосягаемого учёного, которому нет никакого дела до чьих-то рук.

Я выползла из постели, доковыляла до зеркала и оценила масштаб бедствия. Зеркало, как обычно, не пощадило: бледная, помятая, рыжие кудри в состоянии «взрыв на макаронной фабрике».

— Ничего, — сказала я своему отражению хрипло. — Прорвёмся. Главное — вести себя так, будто никакого сообщения не было. Отрицать. Всё отрицать. Отрицание — наше всё.

Отражение посмотрело на меня с большим сомнением.

И, как показала практика, не зря.

Потому что отрицать что-либо человеку, у которого в телефоне лежит твоё ночное признание про его руки, — это, доложу я вам, задача для куда более трезвого и куда менее рыжего человека, чем я.

В дверь позвонили.

Без двадцати десять. Он приехал раньше. Опять. Сволочь пунктуальная.

Я в последний раз обречённо глянула в зеркало, набрала побольше воздуха (отчего голова отозвалась новой вспышкой боли), нацепила самое непроницаемое из своих выражений — насколько вообще может быть непроницаемым лицо человека, которому хочется лечь обратно и тихо умереть, — и пошла открывать, чувствуя себя солдатом, идущим на заведомо проигранную битву.

С человеком, который пахнет специально.

Это, видите ли, его стратегия.