Глава 18. Не считается

Обратная дорога прошла подозрительно мирно.

Берта, видимо отдохнув за ночь, вела себя прилично: магнитола играла что-то ненавязчивое, мотор не кашлял, дверь не отваливалась.

Мы с Тимом почти не разговаривали — но молчание было не враждебным, а каким-то новым, обжитым, удобным. Молчание двух людей, которым внезапно перестало быть неловко молчать.

Это, между прочим, тревожный симптом. С Костей мне всегда хотелось заполнять паузы.

А тут — сидела, смотрела в окно на убегающие поля и ловила себя на том, что мне попросту хорошо. Без причины. Что само по себе подозрительно: я не привыкла, чтобы мне было хорошо без веской на то причины и письменного обоснования в трёх экземплярах.

К вечеру он высадил меня у общежития.

— Ну вот, — сказала я, отстёгиваясь и привычно дёргая ручку двери, которая, разумеется, не поддалась (Берта, как мы помним, дама с принципами). — Откроешь? Или мне тут жить теперь?

— Можно и пожить, — задумчиво сказал Тим. — Берта будет рада компании. Но ладно, так и быть.

Он вышел, обошёл машину и открыл мне дверь снаружи — с той галантностью, которая у него получалась до отвращения естественно.

Я выбралась, подхватила сумку, и мы остановились друг напротив друга в синих осенних сумерках, у потрёпанной развалюхи, под фонарём, который мигал, будто не мог решить, светить ему или нет.

— Спасибо, — сказала я. И, поскольку это прозвучало слишком по-человечески, тут же добавила: — За то, что не угробил меня по дороге. Низкий водительский поклон.

— Всегда пожалуйста, рыжая. — Он смотрел на меня сверху вниз, и фонарь наконец определился со светом, выхватив его лицо — без обычной ухмылки, странно серьёзное. — Хорошая была вылазка. Продуктивная.

— Очень. Данные собрали, теорему подтвердили. Воронов удавится.

— И не только данные.

— А что ещё?

Зря спросила.

Потому что он не ответил словами.

Он шагнул ближе — одним движением сократив то расстояние, которое мы оба так старательно держали весь день, — взял моё лицо в ладони (тёплые, большие, как у пианиста, чтоб их совсем) и поцеловал меня.

По-настоящему. Наяву. Без всякого сна.

И вот что я вам скажу, как учёный, привыкший к точности формулировок: это было преступно хорошо.

Не вежливо, не пробно — а сразу уверенно, основательно, с той же лёгкостью, с какой он делал вообще всё в этой жизни.

Губы у него были тёплые, настойчивые, и весь мир — фонарь, общага, сумерки, мой драгоценный самоконтроль — на пару секунд просто перестал существовать.

И — да. Я ответила. Чего уж там. Вцепилась в его куртку и ответила так, что любой объективный наблюдатель сделал бы однозначные выводы о моих к нему чувствах.

Хорошо, что объективных наблюдателей рядом не было. Кроме мигающего фонаря. Но фонарь — он свой, он не сдаст.

Когда мы оторвались друг от друга, дышали оба так, будто только что отыграли второй футбольный матч.

Я смотрела на него снизу вверх, он на меня, и в его глазах было что-то такое, отчего у меня заколотилось сердце, — что-то настоящее, незащищённое, без единой маски.

Секунду.

А потом он это увидел. Поймал сам себя на том, что смотрит вот так — открыто, всерьёз.

И — я почти физически почувствовала, как щёлкнул переключатель — натянул обратно своего балагура. Усмехнулся, отступил на шаг и сказал, легко, небрежно, как о чём-то совершенно пустяковом:

— Расслабься, рыжая. Это не считается. — Он усмехнулся и кивнул в сторону Берты, будто она могла подтвердить. — Мы же ещё формально на вылазке. Полевые условия, экспедиционный кураж, всё такое. А что случилось на выезде — остаётся на выезде, это медицинский факт. Вернёмся к работе в кампусе — и снова враги, обещаю.

Вот оно.

Маленькое, лёгкое, брошенное походя — и точное, как удар под дых. «Не считается».

Поцелуй, от которого у меня до сих пор гудели губы и плавились мозги, он закрыл одной фразой, как закрывают неважный файл. Пустяк. Шалость. Экспедиционный кураж.

Что ж.

Я могла бы, конечно, обидеться. Могла бы выдать что-нибудь драматичное, отвернуться, хлопнуть несуществующей дверью. Но я не для того три старших брата пережила, чтобы какой-то светловолосый мне настроение портил.

— Согласна, — сказала я бодро, поправляя сумку на плече. — Не считается. Полевые условия, искажение выборки, всё ясно. — Я одарила его самой лучезарной своей улыбкой. — К тому же, Вяземский, целуешься ты средне. На троечку. Так что и жалеть не о чем. Считай, я провела контрольный замер из чисто научного любопытства. Гипотеза не подтвердилась.

Его улыбка дрогнула.

— Средне? — переспросил он, и в голосе прорезалось что-то задетое. — На троечку?!

— На троечку с минусом, — щедро уточнила я. — Не расстраивайся, котик. Не у всех всё получается легко. Будет над чем поработать. — Я развернулась и пошла к дверям общаги, бросив через плечо: — Спокойной ночи. И спасибо за омлет. Вот омлет — это твёрдая четвёрка. Поработай лучше над поцелуями, у омлета хотя бы есть будущее.

Я зашла внутрь, не оборачиваясь. С абсолютно прямой спиной. С высоко поднятой головой.

И только захлопнув за собой дверь, привалилась к ней спиной, прижала ладонь к предательски горящим губам и позволила себе ровно одну секунду — одну! — постоять с глупейшей улыбкой.

«На троечку», ага.

Это был лучший поцелуй в моей жизни, и мы оба это знали.

Но он сказал «не считается».

И вот это «не считается» я аккуратно сложила и убрала — не в дальний ящик с неудобными мыслями, нет. В другое место. Туда, где я храню информацию, которую стоит помнить.

Потому что заноза занозой, поцелуй поцелуем, а вывод напрашивался простой и трезвый: для Тима Вяземского это и правда могло ничего не значить.

Игра. Очередной пунктик в его коллекции.

А я в чужие коллекции не записываюсь. Я, знаете ли, сама себе коллекция.

Так что — отлично. Спасибо за вводные, Вяземский. Будем иметь в виду.

И я пошла спать. С прямой спиной, лёгким сердцем и одной маленькой занозой, которую решила пока не трогать.

Само рассосётся. Наверное.