Глава 19. Контрольная группа

— ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ?!

Я никогда — слышите, никогда — не видела, чтобы Арина повышала голос.

Арина не повышала голос. Арина морщила бровь, и от этого рушились империи.

Арина роняла одно холодное слово, и провинившийся уходил переосмысливать жизнь.

Эмоции Арина выдавала по большим календарным праздникам, строго дозированно, под подпись.

А тут — почти крик. С восклицательным знаком. Двумя.

Я пришла к ней наутро после вылазки, имея твёрдое намерение рассказать ровно ничего. Просто посидеть, попить чаю, восстановить душевное равновесие в обществе единственного нормального человека в этом гадючнике.

Но Арина посмотрела на меня своим рентгеновским взглядом — тем самым, который просвечивал до костей и дальше, до самых стыдных мыслей, — и спросила: «Ну? Как вылазка?»

И я, человек, который умеет молчать под пытками, продержалась примерно четыре секунды, после чего раскололась и выложила всё.

Про футбол. Про дом. Про сон (этот пункт я хотела опустить, но Арина умеет смотреть так, что опускать ничего не получается). И про поцелуй.

Вот тут она и выдала своё историческое «ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ?!».

— Технически — это он сделал, — уточнила я, защищаясь чаем. — Я была пострадавшей стороной. Жертвой обстоятельств. И его рук, которые, кстати…

— …как у пианиста, я помню, ты тогда весь девичник про них пела, — отрезала Арина, и к ней вернулось привычное хладнокровие, только глаза ещё горели нездоровым исследовательским азартом. — Так. Давай по порядку. Он тебя поцеловал. Ты ответила. А потом?

— А потом он сказал, что это не считается.

Арина замерла.

— В смысле — не считается?

— В прямом. Полевые условия, экспедиционный кураж, что было на выезде — там и осталось. — Я пожала плечами с показным безразличием, которое не обмануло бы и кота. — Закрыл вопрос, как неважный файл. Я, разумеется, не осталась в долгу: сообщила, что целуется он на троечку с минусом и что омлет у него получается лучше. Боевая ничья.

Арина смотрела на меня долго. Очень долго. С тем непередаваемым выражением, с каким умные люди смотрят на других умных людей, которые внезапно, на ровном месте, делают что-то феерически глупое.

— Вера, — сказала она наконец, очень мягко, как говорят с больными. — Ты понимаешь, что вы оба идиоты?

— Я гений, — оскорбилась я. — У меня есть диплом. Будет. Скоро.

— Ты гений во всём, кроме этого. — Она отставила чашку. — Слушай меня внимательно, я скажу один раз, потому что мне физически больно наблюдать этот цирк. Он сказал «не считается» не потому, что ему всё равно. А потому, что испугался. Я видела это лицо. У одного знакомого. В зеркале — нет, вру, у Марка. Год назад. Точно такое же выражение «срочно сделать вид, что мне плевать, пока никто не понял, что это не так».

— Это другое, — машинально сказала я.

— Это всегда другое, — вздохнула Арина. — У вас у всех всегда другое.

Я хотела возразить. У меня даже была заготовлена отличная контраргументация в трёх пунктах. Но почему-то не возразила.

Потому что где-то на краю сознания, в том самом месте, куда я аккуратно сложила его «не считается», шевельнулась неудобная мысль: а что, если Арина права? Что, если он тоже…

Нет. Я захлопнула эту мысль. Слишком сложно. Слишком рискованно. У меня грант, проект и ровно ноль свободного времени на расшифровку того, что творится в голове у Тима Вяземского.

— Знаешь, что тебе нужно? — сказала я, решительно меняя тему. — Тебе нужно меньше анализировать мою личную жизнь и больше — свою. Как там, кстати, твой Марк?

— Прекрасно, — невозмутимо ответила Арина. — В отличие от твоей личной жизни, моя в порядке. Потому что я в своё время перестала говорить «это другое» и «он мне безразличен». Чего и тебе желаю. До того, как станет поздно.

— Ничего не станет поздно. У меня всё под контролем.

Арина посмотрела на меня. Молча. И это молчание было красноречивее любой лекции.

К счастью, меня спасли. Спасение пришло в виде сообщения — телефон звякнул, и я схватилась за него с благодарностью утопающего, ухватившегося за бревно.

Костя.

«Привет! Как вылазка прошла? У меня есть кое-какие мысли по обработке данных — может, посидим вместе, обсудим? Я нашёл способ красиво визуализировать кооперативные паттерны. Думаю, тебе понравится».

И я вдруг поймала себя на странном чувстве.

Потому что вот оно — правильное. Костя.

Который пишет про обработку данных и кооперативные паттерны.

Который зовёт работать, а не целует у общаги под мигающим фонарём, чтобы потом сказать «не считается».

Который надёжен, понятен, предсказуем, как хорошо сходящийся ряд.

С Костей не бывает заноз. С Костей всё считается.

И почему-то именно от этого мне стало немножко тоскливо.

— Костя зовёт работать, — сказала я Арине, поднимаясь. — Видишь? Вот нормальный человек. Пишет про данные, а не про «не считается».

— Угу, — сказала Арина, и в этом «угу» был целый трактат. — Нормальный. Удобный. Считается. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — Скажи честно, Вера: когда Костя пишет тебе про кооперативные паттерны — у тебя так же гудят губы, как от того, кто целуется на троечку?

— Это нечестный вопрос.

— Это очень честный вопрос. Просто ответ тебе не нравится.

Я гордо удалилась, не ответив. Потому что ответа у меня не было. Точнее, был — но он мне действительно не нравился, и я предпочла оставить его при себе, вместе с занозой и гудящими губами.

С Костей мы встретились в библиотеке — нашей, стипендиатской, в готическом крыле.

Он и правда нашёл красивый способ визуализировать данные: разноцветные графики, на которых было видно, как кооперативные стратегии медленно, но верно вытесняют эгоистические.

Работал он обстоятельно, толково, с искренним увлечением — и мне было с ним хорошо. Спокойно. Тепло. Как в разношенных тапках.

Просто это «хорошо» было совсем другого сорта, чем то, от которого не спишь полночи и пишешь манифесты в два сорок семь.

— Слушай, Вера, — сказал Костя в какой-то момент, отрываясь от графиков. Он смотрел на меня с той тёплой, открытой прямотой, которая в нём всегда мне нравилась. — Я хотел сказать… мне правда здорово с тобой работать. И не только работать. Ты потрясающая. Умная, яркая, настоящая. Я давно хотел сказать.

И вот тут бы мне обрадоваться. Вот же он — хороший, честный человек, который ценит меня, говорит мне приятные вещи, смотрит ясными глазами без всякой задней мысли. Бери и радуйся, Вера.

А я сидела и думала о том, что он сказал «умная». Первым делом — «умная».

И почему-то — глупо, нелогично, неблагодарно — мне вспомнилось, как Тим сказал «ты первый человек, который это заметил. Про сам».

Не «ты умная». А — что я увидела в нём то, чего не видел никто. Он ценил не мой ум. Он ценил то, что я вижу его.

Разница была тонкая. Почти незаметная. Но я её почувствовала — и сама удивилась, что почувствовала.

— Спасибо, Костя, — сказала я искренне. — Ты тоже… ты замечательный. Правда.

И это было правдой. Он был замечательный. Просто «замечательный» и «тот, от кого гудят губы» оказались, к моему глубокому научному недоумению, разными людьми.

А вечером, выходя из библиотеки, я столкнулась с Тимом.

Он стоял у входа, привалившись к колонне, и явно кого-то ждал — а увидев меня выходящей вместе с Костей, выпрямился, и лицо его на долю секунды сделалось таким, какого я у него ещё не видела. Не балагурским. Не насмешливым. А — темным. Колючим. Почти злым.

— О, — сказал он, и голос был ровный, но с ледяной кромкой. — Рыжая. И серенький. Работаете. Как мило. Прямо контрольная группа: вот это, видимо, как выглядит «удобно».

— Мы обрабатываем данные, — сказала я, чувствуя, как в воздухе сгущается что-то нехорошее. — Те самые, которые мы с тобой, между прочим, вчера собрали.

— Конечно. Данные. — Он оттолкнулся от колонны. — Не буду мешать вашему плодотворному сотрудничеству. У вас, я смотрю, отлично складывается. Спокойной ночи, рыжая. И тебе, серенький. Берегите паттерны.

И ушёл — быстро, не оглядываясь, засунув руки в карманы.

А я осталась стоять, глядя ему вслед, с очень странным, очень новым ощущением.

Потому что Тим Вяземский, человек, которому всё в этой жизни было безразлично, только что приревновал.

И — вот в чём беда — мне это совсем, ни капельки, ни на грамм не было неприятно.

Скорее наоборот.

«Биохимия», — слабо напомнила я себе.

Но даже биохимия, кажется, надо мной уже посмеивалась.