Глава 21. Мальчик из прошлого

Аурум делает пару шагов вглубь лаборатории, прищуривается, будто оценивает обстановку, и неторопливо убирает руки в карманы. Пухля тихонько урчит — ей определенно нравится этот мальчишка.

— Все еще функционируешь? — учтиво спрашивает он. В голосе слышится облегчение.

— Пока да, но кто знает, на сколько меня хватит…

— Судя по слухам на корабле, твое тело уже сожгли в атмосфере ближайшей планеты.

— Да уж, сплетни разлетаются быстрее, чем происходит расширение Вселенной.

Аурум присаживается на край койки, вытягивает руку и… прежде чем я успеваю дернуться, осторожно касается моего лба. Прикосновение мягкое, бережное, он слегка поглаживает мою шерстку.

— Температуры нет, но выглядишь так, будто тебя сбил грузовик. И потом еще пару раз проехался вперед-назад.

— Комплименты так и сыплются. И как этот грузовик попал в космос? — я пытаюсь изобразить сарказм, но выходит скорее удивление.

Его фраза — старая добрая земная метафора, от которой внутри что-то сжимается. В этом коротком, небрежно брошенном и совсем не лестном замечании слышится нечто родное. Академия, корабли, астрофурии, война с Патронумом — это реальность, в которой я теперь живу. Но всего одна фраза про грузовик внезапно переносит меня обратно в старый мир, домой, на Землю.

— Ты можешь вернуться в свою комнату и как следует отдохнуть. Ртуть тебя больше не потревожит. Я даю слово.

— Спасибо. Под колесами фуры и то уютнее будет. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Зато я лучше других понимаю, что значит оказаться не в своей шкуре.

Он делает паузу. Я стараюсь понять, к чему Аурум клонит, и пристально всматриваюсь в его глаза. С каким намерением он сюда пришел?

— Я слышала, что у тебя есть секрет. Но не знаю подробностей.

— Да, сплетни действительно распространяются быстрее, чем происходит распад нестабильных изотопов, — хмыкает он.

Я киваю, а Аурум продолжает:

— Есть кое-что, что должна услышать именно ты. То, что ты поймешь лучше других.

— Ты тоже направлялся в салон красоты, а оказался в эпицентре катастрофы?

— Я тоже с Земли, Ника.

Адреналин накрывает меня волной. Я хватаюсь за бортики кровати, чтобы избавиться от ощущения свободного падения.

— Как это произошло? — выдыхаю осипшим голосом. — Ошибка инверсии?

— Не совсем. Мне было восемь, на сердце, вероятно, уже разрасталась опухоль, но ни я, ни папа об этом не знали. Так что я успел пожить жизнью простого мальчишки: гонял во дворе на «Орленке», играл в «казаков-разбойников», прятал майских жуков в спичечные коробки и жевал вишневую смолу. По вечерам весь двор собирался у единственного приемника, чтобы послушать новости об освоении космоса или услышать заветное «Поехали!». На дворе стоял 1961 год, и все мальчишки мечтали стать космонавтами.

Аурум делает паузу, будто ему нужно время, чтобы самому осознать сказанное.

— «Мечта» сбылась лишь у меня.

— Ты не шутишь? — Мой голос звучит хрипло, в горле пересохло.

— Очень хотелось бы, но нет.

— Как? Как это произошло?

— Патронум искал саркому. Их цель была проста — добыть как можно больше особей, а потом использовать для собственной наживы и последовательных манипуляций народами Каппа-Зенит.

Аурум наклоняется вперед, упирается локтями в колени. Свет голографических дисплеев отражается в его полных тоски глазах, и я понимаю: впервые за все время на борту у меня состоялся нормальный человеческий разговор. Впервые я не чувствую себя чужестранкой.

— Они тоже применили к тебе инверсию?

— Не совсем. Твоя судьба была предопределена, Ника. Ты не могла пережить собственное рождение. Но даже с учетом этого, академия действовала гуманно: Никель выступила своего рода «координатором» проекта. Она спустилась на Землю и контролировала все процессы. Так «Хаос-Вектору» удалось подарить тебе новую жизнь, когда все пошло не по плану. Это главное, чему нас учил Церий: не сдаваться даже после финала. Патронум действовал иначе, и восьмилетнего меня просто убили.

Несколько секунд Аурум смотрит в пустоту, а затем проводит ладонями по лицу.

— Последнее, что помню: одной рукой папа крутит баранку грузовика, а другой — держит мое погибающее тело с рассыпающейся на осколки душой внутри. Процесс инверсии, запущенной Патронумом, разорвал мою душу на части. Саркома все же переместилась на корабль Патронума и приволокла за собой атомы моей души, как это и случилось с тобой. Но тогда Патронум еще не знал, что остеосаркома синхронизируется с энергией носителя и что их нельзя разделять. Ты, Ника, только вчера подтвердила это открытие.

Аурум шумно выдыхает.

— Мою земную душу «законсервировали». Она не растворилась в вакууме, не начала новый цикл — Патронум запер ее в энергетическом резервуаре. Они хотели разобраться, как можно использовать подобную энергию для достижения своих целей. Их «ученые» — хотя правильнее назвать их садистами — провели сотни экспериментов надо мной, пока не нашли способ внедрить душу в искусственную оболочку. Так они создали для меня это тело.

Я перевожу дыхание и пытаюсь сложить картину в голове воедино.

— Патронум распоряжался мной, как своей собственностью. Я жил среди них, изучал свои возможности, учился контролировать новую природу, но в глубине души я искал только одно — способ выбраться и стать свободным. И тогда я узнал о Тихоне Церии. О «Хаос-Векторе». О школе, которая могла бы стать домом даже для такого, как я.

Он делает паузу, и я ловлю себя на том, что тоже задержала дыхание.

— Когда мне удалось связаться с академией, Тихон дал мне шанс. Он верил, что даже тот, кого создали во тьме, способен выбрать свет. Церий хранил мою тайну, опекал меня. Несколько лет после побега с корабля Патронума я усердно учился здесь, а моя жизнь наконец стала обретать краски. Но когда «Хаос-Вектор» подвергся осаде, Патронум объявил здешним обитателям, что я один из них. Так они надеялись, что студенты либо сдадут меня в плен, либо уничтожат сами. Церий же в ответ на это назначил меня вторым пилотом и тем самым дал всему «Хаос-Вектору» понять, что доверяет мне. Оставшиеся ученики, хоть и с сомнением, но последовали приказу Тихона и приняли меня как штурмана.

Мы сидим молча. Где-то на фоне Лантан издает звук, похожий на стартовый прогрев гипердвигателя. Он храпит так самозабвенно, что я едва сдерживаю смешок.

— Ты — землянин, — зачарованно выдыхаю я. — Такой же, как я, только из другой эпохи.

— Выходит так. — Он чуть откидывается назад. — И знаешь, в какой-то мере ты первый человек, который действительно может понять, что я чувствую. А я понимаю, каково приходится тебе.

Я поджимаю губы, потом внезапно заливаюсь смехом.

— Ну хоть хвост тебе вычесывать не надо!

Он улыбается без попытки произвести впечатление. И я отвечаю улыбкой: происходит тот самый момент, который невозможно подделать. Между нами зарождается дружба.

И я точно знаю, кому эта дружба придется не по вкусу.