Глава 25. Последний звонок

Я вываливаюсь из центра полетов, почти не разбирая дороги. Колени подгибаются, голова раскалывается от тысячи несвязных мыслей. Кожа горит — я до сих пор ощущаю тепло рук Вольфрама. Дышу слишком часто, слишком глубоко, мне не хватает кислорода.

Мне жизненно необходимо поговорить с Никель! Только она способна понять, что значит оказаться в теле, которое тебе не принадлежит, и пытаться подстроиться под новую реальность. Я прилежно учусь в академии уже несколько недель, но так и не поняла, как найти здесь себя. Сколько еще времени на это потребуется?

Кстати, если думать о времени, становится совсем страшно! На голубой планете оно течет неумолимо, и пока я погружалась в затяжное самокопание, на Земле несколько раз сменились времена года, мои родители стали старше, а наш семейный фотоальбом пополнился снимками, на которых технически меня больше нет. Мое «я» застыло где-то между уютным прошлым, туманным будущим и настоящим, которого, кажется, не существует вовсе.

Наш корабль не испытывает проблем с энергией. Я знаю, что технически ничто не мешает нам связаться с Землей, и намереваюсь сделать это во что бы то ни стало. Главное — убедить Радия.

Я врываюсь в лабораторию. Радий, как всегда, склонился над своими мониторами, Пухля вьется рядом и с интересом наблюдает за его исследованиями.

— О, привет. Надеюсь, ты не собираешься сверхурочно работать? Видела оповещение на компасе? — Он приподнимает очки и сдвигает их на переносицу.

— Мне нужен канал связи. Это срочно. — Я с трудом сдерживаю дрожь в голосе.

Радий хмурится. Его взгляд задерживается на мне с отеческой заботой. Я знаю, кого он сейчас видит перед собой — потерянного ребенка. Вместо осуждения в его глазах сочувствие и спокойное принятие. Он пристально наблюдает, как я пытаюсь разобраться во всей этой сверхновой реальности, и дает мне совершать глупые ошибки. На них я учусь. А в нужный момент он обязательно окажется рядом.

— Это нарушение устава, Ника. Доступ к ядру разрешен только в экстренных случаях. — Он поджимает губы, не любит мне отказывать.

— У меня как раз экстренный случай! — тараторю сквозь зубы.

Я знаю, что веду себя инфантильно, но что я могу поделать? Внутри сжимается ком.

— Мне нужно поговорить с Никель. Я схожу с ума! Энергии предостаточно! Звонок не отнимет у академии ни одного килоджоуля! Радий… пожалуйста. Я не справляюсь.

Он опускает глаза и устало потирает лоб. Понимает, что маленькая девочка внутри меня в отчаянии, а психолог из него так себе. При всей его эрудиции — от квантовой гравитации до реактивного синтеза — разговоры по душам никогда не были его сильной стороной. Особенно с дамами, особенно в истерике. Он снова поправляет очки, будто пытается навести резкость, и делает то, что у него действительно хорошо получается: быстро оценивает риски и начинает искать допустимый обход системы.

Через несколько секунд он уже сыплет цифрами.

— Теоретически, если использовать саркому как промежуточный канал, то мы сможем создать временный тоннель связи. Погрешность по энергозатратам в пределах допустимого. Нарушение устава — да, но мы никому не скажем.

— Спасибо, Рад! — Я кидаюсь к нему на шею с объятиями. — Говори, что делать.

Пухля взбирается мне на плечо. Поняла, что ее звездный час настал.

— Ну что, малышка, поможешь воссоединить наше шизанутое трио? — шепчу ей. — Мы как старая рок-группа… Распались, чтобы разойтись по сольным проектам, но сегодня у нас будет камбэк. Один вечер. Один созвон. Старый добрый состав.

Радий выдыхает.

— Ника, давай посерьезнее. И помни: все должно остаться между нами.

— Честное астрофурячье! — Я поднимаю ладонь и делаю вид, что приношу клятву.

— Вот это меня и пугает, — мрачно бормочет он, поворачиваясь к панели управления.

Радий набирает комбинацию. Экраны заливаются вспышками, когда он прикладывает аналог пейджера к установке. Я подхожу ближе, и Пухля протягивает лапки к консоли. Контуры саркомы чуть размываются, как будто она сливается с потоком энергии. Пространство наполняется разрядами.

Я нажимаю вызов. Звук гудков такой привычный, земной. И все равно внутри неспокойно. Такое ощущение, что сердце застряло где-то в горле.

В Москве сейчас вечер. Я знаю, каким ароматом наполнился наш дом: мама наверняка испекла яблочный пирог, а папа снова бурчит, что толстеет от всех этих вкусностей на ночь. Кружки наполняются чаем, шуршат страницы спортивной газеты. Родители счастливы: дочь поправилась и вернулась домой. Они не спрашивают лишнего, не копаются в деталях, но определенно благодарят небеса.

Борий, если не отправился в обсерваторию, то уже дома. Кот свернулся у него под боком. На экране ноутбука трансляция лекции по космологии. Он не может иначе. Каждый вечер должен быть наполнен смыслом.

Меня в их мире нет. Но интересно, как с ролью прилежной дочурки справляется дикая астрофурия?

Никель, возможно, сидит у окна, укутавшись в одеяло, разглядывает улицы Москвы и не догадывается, что через секунду услышит мой голос.

И мы впервые поговорим друг с другом за пределами одной головы.

Боря

Сумерки уже легли на бульвары, и город постепенно зажигается: фонари, окна, витрины — все как по цепочке. Впервые за долгое время я по-настоящему ощущаю, как дышит планета.

У Никель завязаны глаза. Я веду ее по ступеням московского планетария и держу чуть крепче, чем обычно, чтобы не оступилась.

Полтора года она безвылазно работает в онкологическом центре: изучает остеосаркомы, выстраивает гипотезы, но главное — поддерживает отчаявшихся смертельно больных пациентов. Если честно, мы почти не видимся. Но я понимаю: это небольшая плата за те открытия, которые она способна подарить Земле. Прекрасной планете, ставшей временным убежищем для остеосарком — величайших форм энергии во Вселенной.

За годы жизни в человеческом теле Никель по-настоящему прониклась к людям. Она на себе испытала, как космическая энергия, дающая бесценные ресурсы обитателям одних планет, становится для землян смертным приговором. Так что я не имею права жаловаться на то, что мы отдалились друг от друга.

Но сегодня особенный день: я сделаю ей предложение. Она наденет кольцо, скажет «да», и начнется новый отсчет. С этого дня мы будем двигаться в одном направлении.

Со смотрителем обсерватории договориться было несложно. Он оказался человеком, который ценит идею больше, чем распорядок. На крыше нас ждет круглый стол, белая скатерть и старомодная сервировка.

Служба доставки мчится по адресу и скоро привезет горячий земной ужин: вредные лакомства, которые Никель так полюбила. Пол устлан лепестками роз, вечерние улицы Москвы — это отдельная романтика, а над головой у нас будут бессчетные звезды. Телескоп я забронировал на весь вечер и немного модернизировал. Попробуем рассмотреть нашу родную галактику.

Здесь, на Земле, время ведет себя предсказуемо. Оно течет в рамках одной инерциальной системы отсчета — без искажений, без сбоев, строго по законам теории относительности.

Может быть, в этом и есть сила землян? Они не стремятся бороздить просторы Вселенной — они просто живут в ней. Наслаждаются тем, что их окружает: улыбаются, когда весенний ветер гонит прошлогодние листья по Тверскому бульвару, замечают, как на реке трескается лед и как вода освобождается от зимнего плена. Им нравится слушать капель и полной грудью вдыхать запах мокрого асфальта.

Мы иронизируем, говорим, что они «отстали». А они просто сделали паузу, чтобы расслышать себя.

И вот мы с Никель стоим на смотровой площадке. Под нами город — живой, суетливый, красивый. Машины гудят на шоссе, где-то зажигается вывеска, кто-то смеется в открытое окно. Впереди распростерся зоопарк.

Никель не улыбается. Она опирается локтями на перила и долго смотрит вниз.

— Вот чего добивается Патронум, — говорит она, не отрывая взгляд от вольеров. — Запереть нас всех в клетки. Астрофурий — в лаборатории, людей — в бетонные коробки. Разделить нас, чтобы мы окончательно забыли, каково это — быть частью живой системы, где один вид дополняет другой.

Я не перебиваю, даю ей высказаться.

— Смотри на них. Каждый день они просыпаются в одной и той же ловушке. Носятся по кругу. Им дают все, что нужно для существования, но они уже не помнят, что значит быть свободными.

— Зоопарк — это место, где все заключенные невиновны, — поддерживаю я ее мысль.

— Да. Только я сейчас про людей…

— ТУ-ДЫРЫМ! ТЫ-ДЫРЫМ! ТУ-ДЫРЫМ!

Я вздрагиваю так, что едва не роняю фужер. Никель замирает. Ее плечи напряжены, взгляд устремляется в сторону моего кармана. Я извлекаю оттуда «Нокию», которая дребезжит, как перегруженный трансформатор. Из динамика доносится знакомая мелодия. Мы переглядываемся, и я протягиваю Никель трубку. Она поворачивает динамики вверх так, чтобы обоим было хорошо слышно.

Если с «Хаос-Вектора» идет вызов, значит, где-то нарушился хрупкий баланс. А баланс — это то, ради чего мы поставили на кон свои жизни.

Стою рядом и смотрю на ярко-зеленое свечение экрана старого коммуникатора. Никель медлит, смотрит то на меня, то на аппарат, словно надеется, что если еще потянуть время, то все обойдется.

— Никель? Ты меня слышишь? — из динамика доносятся шипящие помехи и дрожащий голос — такой знакомый, что у меня внутри все переворачивается. Вероятно, Нике трудно поверить, что ее речь прямо сейчас преодолевает расстояние, на которое даже свету потребовались бы тысячи лет.

Никель замирает на мгновение, закрывает глаза. Ее пальцы сильнее сжимают телефон.

— Ника? Это ты?.. — шепчет она с надеждой и осторожностью.

Пауза кажется бесконечной. Мое сердце стучит так громко, что я удивляюсь, как Никель не поворачивается ко мне с требованием, чтобы оно билось потише.

— Да, я здесь! — Голос Ники становится громче и увереннее. — Со мной все нормально. С кораблем тоже, Никель. «Хаос-Вектор» стабилен, мы в полном порядке и в безопасности.

Плечи Никель опускаются, и я вижу, как ее лицо разглаживается от облегчения. Она прикрывает рот ладонью, будто удерживает восторженный вопль.

Когда «Хаос-Вектору» удалось спасти саркому и восстановить энергию, Вольф воспользовался коммуникатором вопреки уставу и прислал нам смс: «Опасность миновала. Саркома жива! Связь в экстренных случаях». В ответ мы отправили послание для Ники. Сообщили, что ее родители здоровы и очень счастливы. Пообещали приглядывать за ними.

По земному исчислению времени эта небольшая переписка случилась уже полтора года назад. С тех пор мы не прекращали ждать новую весточку с корабля, хотя прекрасно знали, что время в космосе течет иначе. Помимо этого, любой необдуманный сигнал мог подставить академию под угрозу. Патронум прочесывает частоты в поисках малейших колебаний волн.

— Как я боялась, что с кораблем что-то стряслось! — выдыхает Никель.

Эмоции, которые она обычно прячет за спокойствием и логикой, вдруг обнажились передо мной в новом свете. На связи с Никель не просто девочка, которой она отдала свое тело. На той стороне провода весь ее мир.

Я смотрю на Никель и понимаю: весь мой мир — это она.

На другом конце связи Ника делает глубокий вдох, а затем тихо и неуверенно задает вопрос:

— Никель, мне нужно кое-что спросить. — Ее голос кажется совсем детским. — Только не смейся, ладно?

Никель мягко улыбается, ее голос звучит спокойно и тепло.

— Конечно, Ника. Говори.

В динамике повисает напряженная пауза. Я даже перестаю дышать, чтобы лучше слышать их разговор.

— Как разобраться, что важнее: голос разума или зов тела? Кому из них подчиняться? Они разрывают меня на части.

Никель медлит буквально секунду, прежде чем ответить.

— Знаешь, есть одна вещь, которую я поняла, оказавшись лишь здесь, на Земле: единственное, что действительно важно, — это слушать свою душу.

В груди медленно разливается тепло. Я чувствую, как улыбка сама собой расплывается по моему лицу. Услышать такое от астрофурии — все равно что обнять свет.

Ника замолкает, и я в пределах времени жизни звезды чувствую, как она улыбается где-то там, в укромном углу нашей родной академии. Стою, не вмешиваюсь, ясно понимая, что сейчас связь между девочками прочнее ядерных сил, удерживающих кварки внутри протонов и нейтронов.

Но тут лицо моей милой Никель меняется. Зрачки сужаются, взгляд прямой, сосредоточенный, без намека на нежные эмоции. Щеки теряют цвет, линия скул становится резче. Она держит телефон мертвой хваткой — суставы побелели, кожа натянулась. Я ничего не говорю, но внутри включается тревога. Не от страха. Это внутренний голос, который я упорно привык заглушать, когда дело касается Никель.

— Пообещай мне только одно, — шипит она в трубку. — Держись подальше от Аурума!

Из динамика идет частотный выброс. Не фоновый шум, а направленный импульс с внешней модуляцией, как при включении антенны с высоким коэффициентом усиления. Следом — пульсация с рассыпавшейся фазой. Слежу за потоком: сигнал скачет между диапазонами. Я перевожу взгляд на Никель.

— Почему? — кричит Ника так громко, что с ближайшей крыши срывается стая воробьев.

Никель не отвечает. Она сбрасывает вызов и, не колеблясь, швыряет коммуникатор за перила. Я инстинктивно кидаюсь за ним. Аппарат в последний раз вспыхивает фосфорно-зеленой молнией и врезается в асфальт. Не сомневаюсь, что он пробил земную кору до самого ядра.

Я знаю физику, разбираюсь в химии, моделировал гравитационное линзирование и рассчитывал процессы термоядерного синтеза внутри звезд. Уравнения Эйнштейна, бозон Хиггса, парадокс Ферми — все это мне понятно. Но ее выражение лица я не в силах расшифровать. Ни одна формула не объясняет, почему рядом с любовью всей моей жизни мне сейчас стало так жутко.