Глава 30. Кровавое видение

Я в шоке. Натягиваю униформу; тело гудит, сердце сбивается с ритма. Как он мог оставить меня в такой момент? Аурум каждый раз теряет голову, если речь заходит о Ртути. Ненавижу эту дрянь всеми фибрами своей души. А его — еще больше.

За герметичными стенами нарастает низкий гул, не похожий на шум трибун или музыку с арены. Тревога? Электромагнитный импульс пронизывает череп, давит на виски. Я читала в методичке, что на корабле такие волны используют для срочной мобилизации экипажа.

Подбегаю к шлюзу, и в тот же миг человеческая кожа начинает мерцать, как искаженная проекция. Световые нити вспыхивают вдоль тела, плоть начинает покрываться ворсинками. Я бросаю взгляд в зеркало: уши удлиняются, череп слегка деформируется, хвост уже на месте и покачивается из стороны в сторону. Позвоночник подстраивается под новые параметры — центр тяжести смещается. Я снова астрофурия. Ну и отлично! От человеческого облика сплошные проблемы.

Створки распахиваются, сигнал тревоги нарастает.

Пухля уже здесь, светится, как новогодняя гирлянда. Она виновато тянется ко мне, хочет шмыгнуть в объятия.

— Маленькая дурашка… Мне сейчас некогда на тебя ругаться. Что за сирена?

Саркома не до конца понимает, что натворила, но инстинкт подсказывает ей: что-то пошло не так. Она хочет загладить вину, но я уже не смотрю на нее. Все внимание на фигуре в стороне.

Вольфрам.

Он перекрывает проход своей неподвижной широкоплечей фигурой. И мне становится ясно: только что он видел, как полуголый Аурум вылетел из этой самой двери. А следом из недр тумана явилась я. Взмыленная и запыхавшаяся.

Вольфрам не двигается, только смотрит сквозь меня. Без укора, без обвинений. Но его уши приподняты и слегка развернуты в стороны, как у хищника, который считывает обстановку. В его позе настороженность. Готовность к любой угрозе.

У него поджаты губы, лапы скрещены на груди, а пальцы чуть нервно постукивают по предплечьям.

Он искал меня, чтобы поздравить с победой на матче? Или убедиться, что я в порядке, когда сработала тревога?

Наконец он встречается со мной взглядом. Я не выдерживаю — постыдно отвожу глаза. Боюсь, в зрачках читается все, что только что случилось между мной и Аурумом.

Нас с Вольфом разделяют всего несколько шагов, но по ощущениям это уже целая пропасть. Я чувствую разочарование, которое он старается скрыть. Обиду, которую никогда не признает.

Мне нечем оправдаться. Пухля утыкается мордочкой мне в шею.

— Идем к главному гейту, Ушастая, — командует он.

— А что за сирена?

— Я сам такую слышу впервые.

Мои глаза округляются. Наш капитан не знает, что делать. И вот теперь мне становится действительно страшно.

Мы спешно спускаемся по мостику и видим, что на арене происходит вакханалия, в центре которой я различаю фигуру Ртути. Студенты кричат, они напуганы, но стараются соблюдать устав: толпа не напирает, а выстраивается в две кривые шеренги вдоль поля. Аурум уже там, он успел нацепить треники и накинуть кожаную куртку на голое тело. Сейчас он обнимает Ртуть сзади и всеми силами старается удерживать ее в статике. Ртуть сопротивляется, но, кажется, уже из последних сил.

— Это что, кровь? — шепчу, не отрывая взгляда от сгустков на белом покрытии подмостков. Я рефлекторно просовываю свою руку в лапу Вольфа. — Сколько же тут литров! Бордовые капли повсюду!

Мне хочется прижаться к черному шерстяному гиганту и раствориться в его объятиях. Вольф лишь на секунду, словно стараясь поделиться уверенностью, сжимает мне лапку, а затем отпускает и устремляется на помощь экипажу.

Вольфрам в мгновение ока подбегает к Титану, срывает с его шеи судейский свисток и с такой силой дует в отверстие, что перекрывает даже сирену. Студенты выравниваются в постройке смирно, две разношерстные шеренги выстраиваются в четкие линии и замирают вдоль поля. В центре вся в крови извивается Ртуть, темно-вишневые потоки струятся из ее вен. Аурум крепко держит ее сзади, он перепачкан кровью тоже, на его лице неподдельный ужас.

Радий с медицинским чемоданчиком уже пробился к пострадавшей и пытается остановить кровотечение. Жгуты туго перетягивают руки выше области порезов, но струи, словно заколдованные, не поддаются никаким стабилизирующим манипуляциям.

Мне страшно, я смотрю под ноги и понимаю, что эта человеческая девушка теряет немалые объемы жизненно необходимой жидкости. Кожа Ртути стала серо-белой, почти прозрачной, как у глубинных морских существ. Ее глаза закатываются. Ресницы чуть подрагивают. Лицо искажает то ли страх, то ли усилие, как будто она борется с кем-то внутри себя. Возможно, она уже проиграла.

— Она сама это сделала? — перешептываются за спиной человеческие девушки с факультета полуметаллов.

— Этого не может быть!

— Да. Я видела. И все видели. Ртуть выскочила в центр арены, как будто загипнотизированная. Никого не слушала, ни на кого не реагировала. Поднесла к запястью скальпель и полоснула по венам. Потом сделала это снова и снова. Резала в нескольких местах, — подключается студентка с моего факультета.

— Ее трясло. Она смотрела в небо. Пыталась что-то сказать. Аурум прибежал первым, выбил из ее пальцев оружие, прижал к себе, но кровь уже хлестала во все стороны, — делится юноша с коротким меховым хвостом.

В моей груди что-то щелкает, словно замок, открывающий тайник с воспоминаниями. В голове раскрываются образы — не космические, нет, земные. Те байки, от которых в детстве кровь стыла в жилах.

— Что за… — кто-то сзади не договаривает фразу.

Ртуть бьется. Падает на колени. Ее кровь заливает растрескавшееся покрытие — багровая жидкость быстро заполняет щели и неровности. В свете прожекторов темные лужи становятся зеркалами. Кто-то из технарей суетится, настраивает аппаратуру и выводит прямую трансляцию происходящего на табло.

На нас смотрят страшные глаза, а затем появляется борт Патронума общим планом. Не голограмма, не проекция, не плод технологий. Это… поток данных о будущем, встроенный в ее ДНК.

Все вокруг замирают и то вглядываются в мокрую поверхность, то поворачивают головы к монитору. Радиус обзора слишком мал — студенты начинают неосознанно напирать, толкать друг друга. Вольф срывается: дает еще один резкий сигнал, жестом приказывает выровнять шеренги. Он опускается на колени перед зеркальной лужей. Рядом Радий и Аурум, оба держат Ртуть: один затягивает жгуты посильнее, другой поддерживает голову. Лант, Кис и Тантал успели подбежать с фланга, Селен встала у меня за спиной, молча обнимает за плечи.

Я протискиваюсь ближе. Все пытаются разглядеть пугающие послания и, вытягивают шеи. Взгляды застыли, никто не моргает.

Картинка сменяется, и я вижу: Земля. Живая, цветущая голубая планета. Мой дом.

С Земли поднимаются светящиеся шары: сначала десятки, потом сотни. Это саркомы! Я вижу, как Пухля проседает от ужаса. Маленькое тельце дрожит у меня в руках. Сгустки мощнейшей энергии принудительно переправляются на корабль Патронума.

— Это невозможно… — чей-то голос надламывается.

Но невозможное происходит. Патронум завладел саркомами, и не одной, а целой популяцией. Каким-то образом врагу удалось отделить секретные формы жизни от безопасных носителей и изъять с голубой планеты.

— У нас Пухля… — срывается с чьих-то губ. — А у них… целая армия.

В толпе раздается первый всхлип. Кто-то ахает. Кто-то хватается за чужую лапу.

Изображение нас не щадит. Новая сцена: самая густонаселенная людьми станция в Каппа-Зенит. Я уже неплохо разбираюсь в космической географии: узнаю окресности по первым очертаниям. Из облаков вырываются чернильные тени. Астрофурии. Но не интеллигентные пушистики, которых я знаю лично, — кровожадные твари с искаженными мордами. Из пастей торчат клыки, когти размером с кинжалы, глаза чернее ночи, пустые.

Мирная человеческое поселение: дети играют в гравитационном саду. Женщины сушат белье на голографической террасе. Солнечные батареи на крышах медленно поворачиваются за звездным светом.

Как на картине «Последний день Помпеи», в покойной обители разверзается ад: клыки впиваются в кожу, когти рвут плоть на лоскутки. Слышны крики о помощи, тихие мольбы, жалобные стоны. Тела бьются в судорогах.

— Это не наши… — шепчет кто-то.

— Это не мы… — вторю я.

Это… проекция, манипуляция. Патронум использовал сотни сарком, чтобы обмануть человеческие поселения. В облике астрофурий они растерзали человеческих созданий такими же человеческими руками. Своими руками! И кто еще зверь?

Финальный кадр: кровожадные фальшивки, поддельные астрофурии, уничтожавшие мирных жителей, перевоплощаются в грустные, померкшие сгустки света.

Пухля заливается светящимися слезами, и я сжимаю ее крепче. Природа ее братьев и сестер — подчиняться носителю. Если намерение властелина — добро, во Вселенной будет процветать созидание. Но единственным намерением Патронума всегда была только смерть. И они вершат ее силами самых светлых созданий.

В отражении на гладкой поверхности появляется последний кадр.

Межгалактический саммит. Стеклянный зал, строгие линии. Люди Патронума с холодными лицами в военной форме. Полностью экипированный альянс озверевших людей, населяющих Каппа-Зенит, готовится к зачистке. Они поверили, что кровавые деяния совершили астрофурии. Их корабли летят туда, где Патронум собрал пушистых созданий под предлогом изоляции.

Туда, где еще живы семьи наших сокурсников. Туда, где детеныши тянут лапки к матерям, где старшие поют колыбельные младшим, где мягкая шерсть, а не броня, где приветливые хвостики вместо оружия.

На экранах последние координаты: три колонии на окраине системы. Изолированные, но мирные лагеря астрофурий.

Первый удар — точечный, молниеносный. Защитное поле не успевает раскрыться. Кто-то хватает детенышей на руки. Кто-то, наоборот, отталкивает, чтобы успели спастись. А кто-то замирает, будто отказывается верить, что все происходит взаправду. Станция исчезает в белой вспышке.

Проекция опускается ниже: удар приходит в сердце второй станции. В кадре хаос и отчаяние, семьи рвутся друг к другу сквозь дым и панельные обломки. Лазерный импульс пробивает центральный модуль, и все вокруг вспыхивает. Астрофурии встречают ракеты своими испуганными добрыми глазами. Но ни одна лапа не тянется к оружию. Ни одна ушастая голова не помышляет о мести. Они просто хотят жить. Делить мир с людьми.

Альянс не останавливается на достигнутом и целится в последнюю мирную станцию, но на его пути вырастает «Хаос-Вектор». Академия сбрасывает фантомный режим и заслоняет собой мирных жителей. На борту не профессиональные бойцы, а всего лишь студенты, в чьей крови бушуют гормоны. Я смотрю на проекцию и ясно понимаю: если бы Вольф отдавал последний приказ, он был бы таким. Он пытался бы спасти тех, кто еще верит.

Чувствую, как дрожит моя грудная клетка. Шерсть намокает от слез Пухли. Она плачет беззвучно, но в этой безмолвной истерике сосредоточена скорбь всей Вселенной. Я прижимаю ее к себе, не могу дышать.

На поле академии никто не шевелится. Никто не шепчет. Даже флаги на башнях прекратили трепыхаться. Корабли альянса разворачиваются. Колоний больше нет, академия погибла. Это была проекция о том, как в Каппа-Зенит полностью истребили популяцию астрофурий.

Ртуть всегда казалась мне странной. Но теперь я понимаю, что это была не странность, а особенность: ее душа хранит древние знания. Ртуть не враг академии. Она друг, который не мог найти способ поведать близким правду. И чтобы рассказать ее, ей пришлось пожертвовать собой.

В луже ее крови теперь зияет черная пустота.