Глава 35

Наше обучение началось на следующий день. Моргэн, наш безэмоциональный смотритель, оказался и суровым, но бесконечно терпеливым наставником. Он начал с основ — с умения слушать.

«Не пытайтесь приказать ветру, — говорил он своим низким, монотонным голосом, пока мы стояли на заиндевевшем плато. — Почувствуйте его ритм. Его намерение. Он не ваш слуга. Он — партнер».

Для Дамира эти уроки были подобны пробуждению. То, что Моргэн объяснял часами, он схватывал почти мгновенно. Я наблюдала, как он закрывает глаза, его лицо становится сосредоточенным, а затем — как ветер, свирепый и беспорядочный секунду назад, начинал мягко обвиваться вокруг его рук, словно шелковая лента, послушная и предсказуемая.

Он учился направлять потоки воды в ледяных каналах, не силой воли, а легким движением пальцев, едва заметным кивком. Лед под его ладонью не таял, а перестраивался, принимая новые, причудливые формы по его желанию. Это был не грубый напор магии Империи, а тонкое искусство, сродни дирижированию невидимым оркестром.

И я не могла не любоваться им.

Стоя в стороне, кутаясь в меха, я украдкой следила за его тренировками. В эти моменты его обычная сдержанность исчезала, сменяясь грацией и мощью, которые были так же естественны, как дыхание. Его высокий стан, обычно такой прямой и напряженный, теперь двигался с плавной, почти хищной уверенностью. Он был похож на саму стихию — неукротимую, но нашедшую свою гармонию.

Иногда, закончив упражнение, он поворачивался и его взгляд встречался с моим. Я тут же отводила глаза, делая вид, что изучаю узоры на льду или следы невидимого зверя, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Но я успевала поймать в его глазах что-то странное. Не упрек за то, что я подглядываю, и не безразличие. Это был долгий, задумчивый, оценивающий взгляд, полный какого-то невысказанного вопроса.

Временами мне казалось, что он смотрит на меня так же, как на ветер или лед — словно пытаясь прочувствовать мой ритм, понять мое намерение. Это было смущающе и... щекочуще нервы.

Однажды вечером, вернувшись в нашу ледяную обитель, он не сразу зажег светящийся кристалл. Мы стояли в полумраке, и лунный свет, преломляясь через ледяные стены, окутывал его серебристым сиянием.

— У тебя сегодня не очень получалось с удержанием теплового потока, — сказал он неожиданно. Его голос прозвучал тихо, без критики, скорее с оттенком наблюдения.

Я вздохнула, снимая верхнюю шубу.

— Это не так просто. Моя магия... ее просто нет. Я могу только слушать, как ты советуешь. Но услышать ничего не могу.

— Не магия, — поправил он, подходя ближе. — Чувство. Ты умеешь чувствовать. Я видел, как ты разговариваешь с больными оленями в стойлах. Они тебе доверяют. Ты нашла к ним подход.

Я удивленно посмотрела на него. Я не думала, что он заметил эти мои небольшие экскурсии в зверинец, где я пыталась применить свои знания ветеринарии, подкрепленные интуицией.

— С животными проще, — пожала я плечами. — Они не скрывают своих чувств.

Он задумчиво кивнул, его взгляд скользнул по моему лицу.

— Возможно, люди — просто более сложные животные. Со своими страхами и масками.

Он поднял руку, и на его ладони закружилась крошечная снежинка, переливающаяся в лунном свете.

— Ты видишь? Она идеальна. Но создана не по приказу. Она родилась из тишины и понимания.

Я смотрела то на снежинку, то на его лицо, и в груди снова защемило. Он был так прекрасен в этой своей стихийной мощи, так недосягаем в своем новом понимании мира. И эти странные взгляды, которые он бросал на меня, только сбивали с толку. Что он пытался увидеть? Бывшую жену по контракту? Невольного свидетеля его преображения? Или что-то еще?

— Да, — прошептала я. — Она прекрасна.

Он сомкнул ладонь, и снежинка исчезла.

— Завтра попробуем снова. С тобой. Не с магией. С чувством.

Он повернулся, чтобы зажечь кристалл, и я осталась стоять в наступающей темноте, с сердцем, стучащим чуть быстрее обычного, и с головой, полной противоречивых мыслей об этом человеке, который с каждым днем становился все более загадочным и все более притягательным.

Если обучение Дамира было похоже на стремительный и мощный танец со стихией, то мои уроки напоминали кропливую вышивку по тончайшему шелку. Моргэн, к моему удивлению, оказался не только мастером льда и ветра, но и тонким знатоком магии разума — той самой, что в Империи считалась редкой и сложной.

Мы занимались в полной тишине, в уединенной гроте, где единственным звуком было эхо падающих ледяных кристаллов.

— Твой дар — не проклятие, — говорил Моргэн, его голос был таким же ровным и холодным, как окружающий нас лед. — Это чувствительность. Ты видишь искажения в аурах, как видишь рябь на воде. Теперь учись не просто видеть, но и понимать их язык. А затем — отвечать.

«Отвечать». Это было самым сложным. Моргэн учил меня не просто читать эмоции, но и вплетать в собственную ауру нужные чувства — спокойствие, доверие, безразличие. Это было сродни умению управлять собственным сердцебиением или температурой тела — невероятно тонкая и изматывающая работа.

Поначалу у меня ничего не получалось. Я концентрировалась, пыталась представить себя незыблемой скалой, но моя аура, как мне объяснял Моргэн, выдавала все — и напряжение, и разочарование, и смущение.

— Ты борешься с собой, — констатировал он без осуждения. — Прекрати бороться. Прими то, что есть. Твоя сила в твоей человечности, в ее хаосе. Не пытайся стать льдом. Научись быть спокойным океаном, чья поверхность отражает небо, а в глубинах кипит жизнь.

Я закрывала глаза, пытаясь последовать его совету. Я представляла себя не крепостью, а озером. Вместо того чтобы отталкивать посторонние эмоции, я пыталась пропускать их сквозь себя, как вода пропускает свет, оставаясь при этом собой. Это было невероятно трудно. Мой разум, отточенный годами анализа и логики, сопротивлялся такой сдаче контроля.

В один из таких дней, измученная очередной неудачей, я сидела, прислонившись к ледяной стене, и чувствовала себя полной безнадежной бездарностью. И тут я увидела его.

Дамир стоял у входа в грот, наблюдая за моими занятиями. Он не говорил ни слова, но его присутствие было таким же весомым и ощутимым, как присутствие самого Моргэна. Я встретилась с ним взглядом, и в тот миг, отвлеченная, я на секунду забыла о необходимости контролировать свою ауру.

И случилось нечто. Я не думала о спокойствии. Я просто смотрела на него — на этого сильного, замкнутого человека, который стал моим самым неожиданным союзником, — и чувствовала... признательность. И странную, тихую уверенность, что он не осудит мои неудачи.

И я увидела, как аура Моргэна, обычно абсолютно нейтральная, дрогнула. Он медленно кивнул.

— Вот. Почти. Ты перестала бороться.

Я снова посмотрела на Дамира, и на этот раз уже намеренно позволила этому чувству — смеси признательности и доверия — наполнить меня. Я не «вплетала» его в ауру. Я просто позволила ему быть.

Дамир не шевельнулся, но его собственное, обычно такое сдержанное энергетическое поле, ответило легким, едва уловимым смещением. Не было ни всплеска, ни ярких красок. Просто тихий, гармоничный отклик, словно два инструмента в оркестре нашли общий тон.

В тот вечер, возвращаясь в наши покои, он шел рядом со мной в необычном для него задумчивом молчании. Когда мы вошли внутрь, он остановился и сказал, глядя куда-то мимо меня:

— Сегодня... ты была похожа на них. На ларгов. В самый последний момент.

— Я ничего не делала, — честно призналась я. — Просто... перестала пытаться что-то делать.

Он медленно перевел взгляд на меня, и в его глазах снова был тот самый странный, оценивающий блеск.

— Иногда это и есть самый сложный шаг.

Мы готовились ко сну, и на сей раз неловкость от общей кровати казалась меньше. Мы все так же делили ее пополам, но ледяная стена между нами, казалось, стала тоньше. Я лежала в темноте, прислушиваясь к его ровному дыханию, и впервые за долгое время чувствовала не напряжение, а странное, глубинное спокойствие. Я не овладела магией разума. Но я сделала первый шаг — научилась чуть лучше понимать себя. И его. И это было куда ценнее любого заклинания.