Глава 37

Последующие две недели прошли в странном, звенящем напряжении. Мы были как два магнита, которые то отталкивались, то с неудержимой силой притягивались друг к другу, и центром этой невидимой бури была наша ледяная кровать.

Каждое утро начиналось с одной и той же немой пантомимы. Я просыпалась в его объятиях — то прижатая спиной к его груди, то сама невольно обвившая его руку во сне, то с его лицом в своих волосах. И каждый раз это объятие было немного крепче, немного увереннее, чем накануне. Мы научились не отскакивать друг от друга, как ошпаренные. Мы замирали, притворяясь спящими, продлевая эти несколько украденных минут сладкого, запретного тепла. Воздух в пещере по утрам был густым от невысказанных слов и учащенного дыхания.

Затем наступало неизбежное расставание. Он отодвигался первым, его движения были осторожными, почти церемонными. Мы вставали, и день начинался в облаке смущенной, но уже привычной неловкости.

Обучение стало нашим спасением и нашей пыткой. На плато, под ледяным ветром, мы могли снова стать просто учениками и наставником. Я сосредотачивалась на уроках Моргэна, и мне наконец-то начало кое-что удаваться. Я научилась обволакивать свою ауру легкой дымкой спокойствия, способной приглушить чужие тревоги. Это было похоже на умение петь тихую колыбельную самому себе.

Но мое внимание постоянно уплывало к Дамиру. Я наблюдала, как он, с закрытыми глазами, творил чудеса. Он уже не просто направлял стихии — он танцевал с ними. Ледяные скульптуры, которые он создавал из ничего, были не просто формами; они дышали, переливаясь внутренним светом. Ветер пел ему свои песни, а вода застывала в воздухе по его воле, словно жаждая его прикосновения.

И в эти моменты я ловила его взгляд на себе. Он был тяжелым, задумчивым, полным какого-то немого вопроса. Иногда, когда мне удавалось выполнить особенно сложное упражнение, в его глазах вспыхивала искра одобрения, от которой по моей коже бежали мурашки, более жгучие, чем ледяной ветер.

Вечера были самыми трудными. Возвращаясь в пещеру, мы несли с собой это накопленное за день напряжение. Разговоры за чаем становились все короче, взгляды — все более красноречивыми. Мы оба чувствовали ледяную грань, на которой балансировали. Один неверный шаг, одно неосторожное слово — и хрупкий лед приличий и договора мог треснуть, сбросив нас в ледяную воду непредсказуемых последствий.

И каждый вечер, ложась в постель и отгораживаясь воображаемой линией, я с замиранием сердца ждала ночи. Ждала того момента, когда сознание отпустит меня, и я снова окажусь в его крепких, надежных объятиях. Это было опасно, безрассудно и пьяняще.

Мы учились у ларгов мудрости льда и гармонии. Но самым сложным и самым важным уроком для нас стало то, что происходило в тишине нашей ледяной спальни — медленное, неотвратимое таяние границ между двумя одинокими душами.